С рассветом все были на берегу. Вода за ночь упала, вагами столкнули карбас, заносили пожитки, что брали с собой на берег. Яков подошел к Колмогору.

– Не ходил бы ты на Анабар, служивый! – сказал негромко, чтобы не слышали остальные.

Колмогор с удивлением бросил работать.

– Воровская река, не могу я тебе всего обсказать… – Промышленник нахмурился и отвел мохнатые глаза. – И так на двести верст от моря поднялись! Вот вам и грань! В Якутском доложишь, замерзла, мол, река.

– Чего вчера не сказал? – Данила довязал узел, попробовал крепость. – Что тут за страсти?

– Ты уйдешь, мне здесь жить… Не пытай!

– Говори уж, коли начал! Кого опасаться? Тунгусов? Или казаков?

Промышленник помолчал, потом поднял глаза:

– Тут всякого хватает, сам увидишь, коли пойдешь.

Он снова замолчал, разглядывая, как Яков-река, упираясь в скалу, бурно втекает в Анабар.

– Дня три-четыре есть, поднимусь еще сотню верст… – У Данилы во взгляде явилось что-то хищное. Взвалил на плечо увязанную постель. – Раззадорил ты меня, черт леший! Бывай здоров!

Все эти три дня, пока поднимались, Данила ждал встречи с людьми, но никого не было, даже и следов не видели – ни избушек, ни старых балаганов… Ни остовов тунгусских чумов. Одни идолы, что страшили Семена Вятку, во множестве стояли по берегам.

Анабар был по-прежнему широк, но выглядел веселее – по распадкам везде уже зеленели и желтели лиственничные лесочки. Вода хоть и падала, а все была высокой, ничего не мешало движению. Еще и солнце, разогнав утренние облака, играло в прозрачной воде и по высоким скалистым берегам.

Где парусом, где бечевой и гребями поднимались целый день и к вечеру вошли в тихое устье притока, пришедшего с правой руки. Трофим отправился поглядеть речку, остальные стали устраивать ночлег. Всех тянуло наладить балаган в лесу, но Данила решил поостеречься и велел ставить на открытой косе.

Натянули холстину, запалили костер и развесили промокшее, Василий с Михайлой устроили стирку – разложили в реке пропитанные потом и дымом рубахи и порты и придавили камнями, вода по ним катилась, за ночь должна была отстирать. Устин кашеварил. Савва, не сняв мокрых сапог, по свежей памяти переписывал на чистовую дневные записи. Солнце опускалось за невысокую, поросшую лесом гору, становилось прохладно.

Трофим вернулся, когда уже садились вечерять. Добыл соболька, тот был еще недособоль, мех не вызрел, как надо, и двух гривенников не стоил.

– Скоро должен выкунеть, – со знанием дела рассматривал зверька Устин. – Садись на эту речку, чего невеселый?

– Там кулемки нарублены. Не насторожили еще, но рабочие, недавно поновляли, получается, и эта речка занята. – Трофим озадаченно тер лоб.

– Вот тебе и Анабар нетронутый! – Устин вернул шкурку. – И Яков, сука хитрожопая… Ничего ведь не сказал! Может, это его ловушки?

Трофим подошел к Даниле, заговорил негромко:

– Тебя в лесу человек дожидается, сказал, чтобы ты один пришел.

Пятидесятник глядел, не понимая.

– Анисимом назвался, с тобой говорить хочет.

– Где он?

– Берегом иди.

Колмогор натянул сапоги, сунул за пазуху кисет с трубкой и направился вверх по речке. За поворотом на опушке сидел человек. Поздоровались. Анисим был спокойным коренастым мужиком с небольшой рыжей бородой, которую хорошо уже взяла проседь. Взгляд умный.

– Ты – Колмогор?

– Я.

– А я Анисим Леонтьев. – Анисим достал кисет. – Воевода тебя за мной прислал?

Данила с любопытством рассматривал десятника, кивнул не сразу, словно сомневался.

– В воровстве он тебя винит…

– Знаю, у него кругом все воры. – Анисим помолчал. – Ты недавно в Якутском?

– Третий год.

– В твоем отряде дружок мой, Никитка Устьянец.

– Я знаю…

Анисим внимательно изучал пятидесятника. Думал о чем-то.

– Просить тебя буду. Поможешь?

Данила пожал плечом, в глазах много вопросов.

– Я все тебе расскажу, а там думай. Садись, разговор долгий.

Они присели на упавшие деревья друг против друга. Солнце уже ушло, но небо было еще светлое. Речка тихонько похлюпывала, да вьючный олень Анисима, привязанный в лесу, время от времени начинал чесаться о дерево. Леонтьев достал огниво, разжег ветошку, закурил сам и передал огонек Даниле, сам рассматривал пятидесятника.

– Не знаю, что тебе Урасов на меня наплел, а я все как есть скажу. – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Три года назад он нас сюда отправил. Как добирались – долгая история, льды не пустили, без коча с одним карбасом только к концу сентября на Анабар попали. Едва до первых тунгусов успели подняться, лед на реке встал.

Анисим замолчал, изучающе глядя на Колмогора. Тот слушал внимательно.

– Там и обнаружилось, что все тунгусские семьи на Анабаре ясак уже платят. Мангазейским казакам. Как так?! Шли-то на дикую, необъясаченную реку! Стали тех мангазейских искать. Выше по Анабару пошли, это уже в конце ноября было, промышленников встретили, те и сказали, где мангазейский острожек стоит. Сошлись с ними. Мангазейские орут – наш, мол, Анабар, мы первые сюда пришли, а сами ясак не на государя, а на себя собирают. Три дня лаялись, пищалями друг другу грозили, чуть до драки не дошло. Сговорились разделить Анабар-реку пополам. Им вершины – они к Мангазее ближе, нам – от середины и до моря триста верст. Мы свое зимовье поставили. С тунгусами полюбовно договорились – мангазейские с них по пять соболей с мужика брали, мы – по три. Ну и сами на промысел сели, все как обычно.

Анисим выскреб прогоревшую трубочку и стал набивать заново.

– Так зиму и промышляли… А я все думал, как мне с воеводой это дело уладить. Всю реку объясачить не получилось бы – на войну с мангазейскими у меня сил не было, да и грешно со своими-то драться… Думал послать кого к Урасову и рассказать все как есть… – Анисим замолчал, вспоминая. Улыбнулся. – Весной соболей ясачных и тех, что сами добыли, посчитали, и тут моих казаков жадность обуяла! Больше двадцати сороков вышло! Шумят – останемся здесь, потом втихую к Руси уйдем. Их пятеро, куда против них попрешь? А у меня баба, ребятишки в Якутском!

– О чем же вы с Урасовым договаривались? – перебил Данила.

– Никита не рассказал тебе?

Данила неопределенно качнул головой.

– Урасов не знал, что река такая большая, а про мангазейских и не думал, что они в такую даль затащатся, вот и велел без ясачных книг на него ясак собирать. Нам же разрешил кулемами ловить, сколько осилим.

– Никита говорил, ты честный казак, а на такое воровство пошел? – прищурился на Анисима пятидесятник.

Анисим замолчал, поглядел на Данилу как на неумного, но сдержался:

– То-то, что ты недавно в Якутском. За мою честность Урасов в тюрьме меня почти год держал! Баба по дворам побираться ходила, чтоб ребятишек прокормить… – Десятник замолчал, в упор разглядывая Данилу. – Ну и написал ему кабалу на себя, два года должен был тут пробыть, чтоб отработать.

Анисим задумался, хмуро вспоминая подробности.

– Он требовал, чтобы я ему вести и меха слал. Ну я и отправил отписку с одним тунгусом: острожек, мол, поставили, иноземцев на Анабаре мало, река тоже не шибко соболья. Наврал как мог. А что было делать?

– Соболей не посылал?

– Нет. Мои служивые волю почуяли – ни в какую воеводе не хотели служить. Так вором его и звали.

– Они знали про твой уговор с Урасовым?

– Да как не знать! Что они, дети малые?

Замолчали.

– Про бабу мою Урасов ничего не говорил?

– Нет.

– Я еще в прошлый год ждал, кто-то явится из Якутского… Ну вот ты и пришел. Получается, он и тебя в это воровское дело замешал? Что сказать-то велел?

– Он мне ничего про ясак не наказывал, про тебя велел, чтоб ты к нему с повинной явился и всю соболиную казну привез. – Данила подумал и добавил: – А нет, так вязать тебя…

– И в наказную память написал?

– Нет, все на словах.

– А то! – зло прищурился Анисим. – Какие же такие вины он за мной знает?

– Тунгуса Архичу, что твою отписку принес, он до смерти запорол. Может, тунгус и рассказал про ваш дележ с мангазейскими да сколько вы соболей набрали?

Анисим молчал. Хмурился, раздумывая, и тер бороду:

– Архича не здешний, про Анабар и про наши дела не знал… А может, и знал… Жалко мужика. А где же Авдей Паутов?

– Острог ставят на Суолеме-реке. Ты откуда про него знаешь?

– Я с тунгусами по справедливости живу, не обижаю. Князец Бедунай предупредил, сколько вас пришло.

– И Яков?

– Яков – себе на уме, и вашим и нашим! Мангазейские ему не просто так хлеб и табак возят. Наверняка внука к ним послал, знают уже о тебе.

– А откуда он про нас знал?

– Да тунгусы же и предупредили. Они простые.

– Нас хорошо приняли.

– Ну, я и толкую. Яков вино гонит, а они до него – сам знаешь.

Леонтьев задумался надолго. Породистое, светлое, как и у всех рыжих, лицо, честные глаза. Не хотел бы Данила оказаться на его месте.

– Авдей палачом при Урасове состоит. Это он в тюрьме Тереху Мелентьева задушил, когда тот на сыске против Урасова показал. И не его одного! Теперь по мою душу послал, чтоб тот наш уговор скрыть… – Анисим задумчиво потянул из трубки, но та погасла. – Может, Урасов и тебе такой наказ давал?

– Урасову ваши соболя покоя не дают, он знает, что река богата.

Анисим замолчал, обернулся на оленя: тот выбрался на опушку и стоял, разглядывая мужиков.

– Мы с казаками решили весной, как морозы отпустят, к Руси уйти. – Анисим глядел строго – сокровенное доверял. – Третий год здесь, от любой таможни откупимся.

Данила кивнул понимающе.

– А ты чего же под самую зиму вверх лезешь? Я думал, меня ищешь.

– У нас чертежник из Тобольска. Анабар разведаем и вниз уйдем, до морозов хочу на Лену поспеть.

– Не поспеешь, морозы на море возьмут!

– Поглядим. Замерзнем, так пешком до Жиганского выйдем. Далеко до верховьев Анабара?

– Сам Анабар верст через двести кончается, дальше он как Большая и Малая Куонамки расходится. Длинные речки, каждая верст по четыреста-пятьсот! Никак не успеть тебе… – Анисим не без удивления смотрел на Данилу. – Верст через пятьдесят мангазейские угодья начинаются, к ним тебе лучше не соваться.

– Предупреди их, что я не за ясаком, а ради чертежа поднимаюсь. – Данила смотрел спокойно.

– Я с ними не знаюсь, мы нынешней весной до кровей раздрались по одному делу… Да и не поверят они!

– Где у них острог?

– На Большой Куонамке, в верховьях. Их промышленники и по Анабару соболя ловят. – Анисим помолчал, потом в сомнениях закачал головой: – Гляди, Данила, на мангазейских нарветесь, могут и не пощадить – больно уж места богатые, и все на себя добывают! До Мангазеи отсюда полгода, а то и год добираться – воля им здесь! С местными тунгусами других иноземцев грабить ходят. И на Хатангу, и на Оленек, думаю, и православных не щадят.

Данила сидел все такой же спокойный, думал над словами Анисима. Тот поднялся:

– Ну смотри… У меня тут зимовейка недалеко, на речке-Федор прямо на берегу стоит, увидите. Дальше – как сможете. Встретишь мангазейских, не говори, что я ухожу.

– Ограбят?

– Это как получится… Никите тоже не говори.

Анисим направился к своему оленю и вскоре вернулся с холстяным мешком.

– Здесь соболя… пару сороков жене отдай, если придется. Два сорока себе возьми!

Данила не брал, Анисим сунул мешок в руки пятидесятника.

– Рот мне хочешь закрыть? – Данила стоял, все еще не решив, брать ли.

– Ты и сам никому не скажешь, что со мной виделся, да отпустил! Бери, у меня не убудет, а бабу мою выручишь!

– Чего тунгусов на реке не видно?

– Многие откочевали от этого разбоя, те, что остались, прячутся. Ну, бывай здоров! – Анисим протянул руку.

– Я дня через три-четыре спускаться буду. Где тебя найти, если что?

Анисим все держал в своей руке руку Колмогора.

– Ни к чему, – качнул головой. – Не хочу, чтобы мои узнали, что я с тобой виделся. Ну, храни вас Господь!

– Чего так? – улыбнулся пятидесятник.

– Мангазейские о тебе знают!