На другой день Данила поднял всех еще в темноте. С верховьев, разгоняя мошку – пора бы уж ей было и отстать, – тянул теплый ветерок. Сели на весла и навалились в охоточку. Посмеивались, что лучше – под парусом с мокрыми яйцами или так вот – медленно да верно. Олени несколько раз на глазах переплывали широкую реку, один табунок чуть было не догнали. В другом месте волчье семейство разгуливало по открытой косе, даже и сопровождало карбас, плывущий всего в сотне саженей. Пес Трофима их видел, трусливо принюхивался к их запахам с берега и благоразумно помалкивал.

К обеду ветер окреп, не до шуток стало, большое судно едва двигалось против течения и встречной волны. Веслами уже было не управиться.

Пока все ели, Устин готовил карбас, чтобы тащить его бечевой. Савва ходил рядом.

– Ты что, «бурундука» никогда не видел?! – отмахивался Устин от дотошных расспросов. – И кочи, и дощаники против течения всегда так тащат. Вы как лодки на Лене вязали?

– Просто за переднюю уключину.

– Легкие лодки можно и за уключину тянуть, – соглашался Устин. – Коч или большой карбас без «бурундука» не упрешь!

– Нарисуй мне, почему так лучше?

– Сам рисуй! – Устин укладывал кольцами бечеву, закончил и обернулся к Савве. Ему нравилось, когда тот расспрашивал. – Вот, гляди! Вяжу к носу веревку. Аршин длиной. На другой конец веревки привязываю «бурундук». – Он ткнул в небольшую дощечку с двумя отверстиями на концах. – За эту дырку вяжу, а через другую свободно пойдет основная бечева, ее и вяжи к мачте. Получается, с берега тянешь за мачту, карбас норовит от берега уйти, а «бурундук» ему не дает – как раз нос карбаса вдоль берега направляет. Подруливай сзади, как тебе надо, и все.

– А если просто за нос привязать?

– В берег уткнешься, – удивился глупому вопросу Устин. – Никакой руль не поможет!

– А почему за мачту?

– Так ловчее получается, «бурундук»-то выше поднимется… Опять же, если кусты какие на берегу – над ними и тянешь, бечева с мачты до воды не провисает.

– Это я видел, – поморщился Савва. – А почему так легче?

– Сейчас пойдем, сам попробуешь, одно дело к низу вязать, совсем другое – за мачту! Намного проще тянуть! Ну и груз надо к корме перетаскать – тоже помогает! – Устин задумчиво разглядывал устройство хитроумной тяги. – Вроде ничего такого, а придумано ловко! С налаженным «бурундучком» вдвоем-втроем коч в тысячу пудов попрешь, а уже конь, тот рысью бежит.

Савва рисовал в книжке.

– Так, получается?

– Так. – Устин довязал веревку, попробовал крепость узла и спрыгнул с карбаса. – Мы раз с двумя небольшими кочами от зáморозов убегали, так верст по пятьдесят в сутки отмахивали!

Первыми в лямку встали Савва с Михайлой. Коса была ровная, галечная. Толмач готовился к трудной работе, но карбас сзади шел не тяжело, будто его кто подпихивал. Савва даже оборачивался подозрительно. На сопце стоял Устин, ревниво присматриваясь, как действует его приспособа. Держал карбас шагах в десяти-пятнадцати от берега.

– Миша, дай я один потащу! – попросил Савва кузнеца.

– Чего это?

– Попробовать хочу.

– Давай, – согласился Михайла и перестал тянуть.

Карбас отяжелел, но шел, стали чувствоваться удары волн в нос судна. Снова потянули вместе.

– Сколько же мужики всего знают! – Савва помолчал. – Я хотел за Васятой записать, как он коч строит, да понял, что не осилю.

– Всех навыков не опишешь… Вон топор возьми: один мужик его вдоль точит, другой – поперек! И у обоих острый!

Подошли к мели, Устин вытравил тяговую бечеву саженей на тридцать и увел судно на глубину. Карбас теперь был не сзади, а едва ли не сбоку от Саввы с Михайлой, канат иногда провисал почти до воды, но судно двигалось почти с той же скоростью.

– Якуты тоже на «бурундуке» таскают. Может, у них и переняли, – предположил Михайла. – Или они у нас.

Савва молчал. Думал.

– В Тобольске ссыльных много, со всего света… Есть и очень ученые люди. Книги по разным знаниям им присылают. Много пользы от таких книг, Михайла, а у нас только Святое Писание.

– У них это давно, там и монахов ученых полно.

– Я смотрел одну фряжскую книгу, как хоромы из камня возводить. Все расписано – какой камень брать, как толщину стен считать, как арки перевязывать… крышу, окна… Все ведь разное можно делать! Там все и рассчитано! У наших умельцев много всякого придумано, а каждый помрет с этим – и все.

Михайла шел молча. Отмахивался от мошки и время от времени щупал кисет за пазухой – курить хотел.

– Как же ты Васькину науку опишешь?

– Не знаю…

– И кто ее читать будет? Васька-то, он только счет знает… И другие уставщики такие же. Друг у друга и перенимают навыки.

Карбас, оборачивая очередную мель, уходил к другому берегу, бечевы не хватало, и судно начало застревать. Там взялись за шесты, стали помогать, Михайла с Саввой забрели в мелкую воду, вытащили общими усилиями и снова выбрались на берег. Сапоги стали тяжелее.

– Я в Тобольске предложил, кроме чертежа, и про другое проведывать… я тебе уже говорил… – продолжил разговор Савва. – Всего-то и попросил двух казаков в помощники… Не нужно, говорят, казаки, мол, у нас для войны, им оклад платить надо. Посмеялись надо мной.

– Зачем же тебе казаки? – не понял Михайла.

– Мог бы ходить с ними по иноземцам, записывал бы, как живут, как зверя добывают. У тунгусов даже язык различается – семьями живут, да на больших пространствах, некоторых не сразу и поймешь!

– Так уж устроено, Савва… – спокойно ответил кузнец. – С войны государю корысть, а с этих твоих записей чего?

Савва шел молча, покачал несогласно головой:

– А ты для чего сову вырезал? Для корысти?

– Хех, – громко ухмыльнулся кузнец. – Ты живую сову щупал? Она мягонькая! Как вот мягонькое в дереве сделать?!

– Шутишь все, а я думаю, корысть – не главное.

– Ну, ясно… ты это к чему? – Михайла снова пощупал кисет и даже крякнул с досады.

– Иностранцы на нас дивятся: живем грязно да пьяно, и Богу и черту молимся, никаких наук не хотим…

– Им нас не понять никогда… как и нам их… – Кузнец помолчал. – Каждому народу Господь свой путь положил. Не хочешь, не живи грязно, у меня вон и в кузне чисто.

– Ты сам читать выучился?

– Невелика премудрость.

– А зачем?

Михайла с равномерным хрустом давил гальку мокрыми сапогами:

– Я когда мальцом в Венеции был, там на статуях надписи, мне любопытно – кто да что. А у нас в посольстве дьяк один был, добрый мужик, я ему – научи, а он смеется: это, мол, на латынском языке. Так и выучил меня нашим буквам.

– А людей и животных зачем изображаешь?

– Так чего же плохого? – Михайла приостановился, поправил лямку. – Красивые, Господь их лепил, за ним и повторяю.

Пошли молча. Берег, поросший мхом, пружинил под ногами.

– Ты храмы итальянских мастеров видел в Кремле?

– Видел.

– Отец рассказывал, не оторваться, рука сама ко лбу тянется.

– Так и есть… – Кузнец замолчал напряженно, хотел еще что-то сказать, даже приостановился, но вспомнил о лямке и махнул рукой. – А и наши не хуже… Курить охота, скоро, что ль, менять будут? Устин! – замахал в сторону карбаса.

Так и тянули, сменяясь. По притокам появились лиственницы, редкие пока и не сильно высокие, но это уже был лес. Солнце село, когда с правой руки к Анабару пришла большая река. По одному ее берегу поднимались высокие скалы, другой был низкий, заросший кустарником. Вошли в устье и увидели две лодки на берегу. Невод рядом сушился.

С берега в лес уходила хорошо натоптанная стежка, оттуда раздавался лай собак. Вскоре на тропе показался человек. Одет он был на русскую руку – в сапогах, портах и рубахе, но скроено все, как у тунгусов, из тонкой оленьей ровдуги. Это был крепкий еще мужик, широкий в кости и высокий. Черная борода с обильной проседью обрамляла загорелое морщинистое лицо. Темными же были и глаза под мохнатыми бровями, смотрели без испуга, но и настороженно. Подходя, перекрестился широким крестом:

– Здоровы будьте, православные!

– Здравствуй и ты, леший[76] человек! – ответил за всех Данила. – Ты кто же будешь?

– Яков я… Черепан прозвищем. Откуда же бредете?

– Из Якутского. Ты один тут?

– С внуком, как один. С внучкой. Пойдемте, зимовье у меня…

Поднялись тропой через лиственничный лесок. На берегу небольшого чистого озера, образуя закрытый двор, стояли изба, амбар и баня. В загородке из прутьев бегали десятка полтора собак. Над избой высилась нагородня с бойницами на все стороны. Чуть в отдалении на берегу озерушки торчал летний тунгусский чум, крытый берестой.

– Где же твои внуки, Яков? – спросил Иван, нагибаясь в низкую дверь.

– Уехали… – Яков сел на лавку, в избе было темновато, одни его глаза поблескивали из угла. – В тундры к ее родичам подались.

– Она что же, тунгуска?

– Тунгуска, Ниха зовут. А внука – Ванька. У него мать тоже тунгуска. Тут у нас все так. Вон, кипяток-то поспел, наливайте!

– Далеко до вершины Анабара? – спросил Данила.

Хозяин задумался, почесал лоб.

– Кому как, я в самых верхах никогда не был, – ответил нехотя.

– Выше тебя люди есть? Тунгусы, промышленники?

– Люди везде есть, – все так же уклончиво ответил Яков.

– Анисима Леонтьева знаешь? – прямо спросил Данила.

– Слыхать слыхивал, сам не видел.

– От кого же слышал?

– Тунгусы говорили: бывал, мол, такой казак на Анабаре…

Яков отвечал неохотно: то ли нрава был нелюдимого, а может, и таил чего. Данила не стал настаивать, на обратном пути можно было еще расспросить.

– Много иноземцев по Анабару стоят?

– Кто их считал? Я больше по своей речке брожу.

– Как она называется? – спросил подошедший Савва.

– Так все и зовут – река Якова.

– А по-тунгусски?

– Не знаю. Тунгусы тоже Яков-речкой кличут.

– Так ты давно здесь живешь? – спросил Иван.

– Внуку Ваньке шестнадцать, – подумав, ответил Яков. – Получается, мы с сыном четырнадцать али тринадцать лет назад сюда пришли.

Спать все улеглись в чуме. Яков с Иваном вдвоем сидели в избе, вспоминали прошлую жизнь: они оказались земляками, с одних берегов Белого моря, нашлись и общие знакомые. Иван, тосковавший по родным местам, нацедил котелок вина. Оно и разговорило немногословного хозяина Яков-речки, а может, просто по новым людям соскучился промышленник.

– Первый раз мы в Мангазею в 1591 году еще с отцом моим пришли. Как раз в тот год царевича Димитрия в Угличе зарезали. Тогда никакого острога там не было, с самоедами рядом жили. Десяток изб было срублено да амбары. Церкви не было, ее освящать надо, а откуда там попы? Часовенка была. Мы с отцом вдвоем сели на промысел. Первый год не очень вышло, потом обвыкли, нехудо добывали. В другой раз туда уже с сыном попали в 1603-м, при царе Борисе Годунове, голод на Руси лютый стоял. Мы морем пришли, а Мангазею не узнать – острогом обнесли, воевода сидит, казаки шатаются. Воли там не стало, мы на Турухан, к самому Енисею, ушли промышлять, но и там скоро проходной двор сделался, мы еще дальше, на Тунгуске уже, новые места проведали.

– И все вдвоем?

– Вдвоем. Случалось, и десяток сороков за зиму собирали! Когда на Турухане острог поставили, мы в нем свою избу завели, амбаришко… Да не купцы мы, видно. – Яков поморщился, но смотрел без сожаленья. – В Туруханском жизнь веселая была, а дорогая. И пиво, и вино, и бабешки гулявые… К весне хорошо если на промысел оставалось. Году в двадцать втором али в двадцать третьем ушли мы из Туруханского с Пантелеймоном Пяндой. Он человек сорок промышленников набрал, все на своих каюках, со всем промысловым заводом. Как лед сошел, стали вверх по Тунгуске подниматься, новые места глядеть.

Яков присел к печке, пошевелил остатки углей обожженной палкой и закрыл чело глиняной крышкой-прикладкой.

– Без казаков пошли? – спросил Иван.

– На кой они? У нас все честно было устроено – никто никого не неволил. Пантелеймон – мужик умный, важные дела сообща решали. Шли, с местными торговали… Ну, с кем торговали, а с кем и воевали, не без того, я ж толкую, тунгус тунгусу рознь. В первое лето верст с тысячу прошли, поставили доброе зимовье, что теперь Верхне-Пяндинским зовут, и разошлись по речкам соболевать.

– А тунгусы?

– Приходили, как же… Да мы отбивались! Народу вон сколь – тунгусы нас опасались! Спокойно жили. И соболей добыли добре – места там самые дикие. Весной выше двинулись, но далеко не пошли, места больно богатые, верст сто поднялись, новое зимовье срубили и опять по ручьям разбрелись на промысел. По дороге в одной драке сын девку тунгусскую отбил, ясыркой взял. Втроем стали жить. На другое лето Пянда решил выше по Тунгуске уйти, я сыну – брось ее, отпусти, к чему баба с собой, а он привык уже, и она к нему прилипла, не хочет уходить! Тунгусы – они народ умный да ласковый! По-русски вовсю уже стрекотала! Что с ними сделаешь – мужику почти сорок лет. Она, правда, сильно моложе была, да брюхатая сделалась. Взяли ее с собой… – Старик помолчал. – А Пянда тогда узнал, что Тунгуска своей вершиной к самой Лене подходит. По-тунгусски Лена так и будет Лин-река. Он туда и стремился. Под Семенов день дошли до Чечуй-реки, тунгусы, что с нами вожами были, показали: по Чечую, мол, можно к волоку выйти и там в Лену перетащиться. Поставили на Чечуе зимовье и снова промышляли. Добрые там соболя, дюже много в ту зиму добыли.

– Я слышал, тунгусы в тех местах злые? – спросил Иван.

– Самые злые, хуже и не видывал… А нас еще поменьше стало, кто-то на Тунгуске остался промышлять, кто-то в Туруханск вернулся, но и другие к нам пристали. Тунгусы те из родов мучугов и шилягов были, они и сами ясак не платили, и тунгусов из других родов насмерть били, что они московскому государю ясак дают. Вожа тунгусского у Пянды убили. У нас с сыном зимовейку сожгли, дрались с ними, как же, получается, на их земле соболей-то ловили. Но мы больше за тунгусочку нашу опасались, убили бы они ее вместе с мальчонкой…

Старик посидел, вспоминая.

– Пянда за ту зиму волок хорошо разведал, мы весной в Лену спустились. Ну и поплыли вниз…

– На чем?

– Так на тех же каюках. У кого исхудал, тот новый себе сладил. Места там вольные, да якутов на Лене много оказалось, тунгусов и близко такого не было. Видим – дома у них, как у нас, лошади, коровы – целые стада по лугам бродят… Мы тогда обратно развернулись и вверх по Лене ушли.

– А соболей добытых куда дели? Три года ловили!

– Соболей-то? – вздохнул равнодушно промышленник. – Что-то по пути купцам обменивали на порох да на хлеб, остальное уже на Лене казаки государевы отобрали. Мы на обратном пути небольшой ватагой плыли, они и наскочили толпой да с оружием – почему соболя таможней не опечатаны? Всё и забрали на государя, а уж на государя там али как, теперь один Бог знает.

– И челобитную не подали? – нахмурился Иван.

– Куда я с ней? К медведю в берлогу? – Яков усмехнулся… – Тогда там ни одного острога не было. Они и сами над нами посмеивались. Совали нам нашу же рухлядь у них обратно выкупить. Недорого, мол, отдадим… Парфен Ходырев у них в начальниках был, ему и против воеводы море по колено, чего уж про нас говорить. Хорошо, живыми отпустил.

– А сюда как попали?

– Мы с сыном на Вилюй решили уйти – один промысловый бродяга оттуда возвращался, подсказал, как найти. Потом уже сюда. Долго тут никого не было.

– И сын здесь промышляет?

– Утонул он. Бабу спасать кинулся, вместе и ушли, Царствие Небесное. Весной дело было, лед еще шел… Хорошо, Ванька от них остался.