Стойбище было большим и хорошо обжитым. Семь высоких чумов полукругом стояли на берегу впадающей в Суолему неторопливой тундровой речки. Лодки у берега, рыба сушилась на вешалах. Рядом в большом у́лове набилось множество деревьев, что притащило с верховьев, много высохшего леса было и на берегу. Вятка при виде такого дармового богатства тут же решил, что зимовье будет здесь.

Выяснилось и множество более важных вопросов. На западе в нескольких днях пути отсюда лежала большая Хатангская губа, на восток, также тундрами, за неделю можно было добраться до Оленька. До самого верха Анабара никто из тунгусов не ходил, но они знали, что зимой оленями на это нужно недели три или четыре.

Тунгусы были ясачные, ясак платили в острожек на Оленьке, а сюда прикочевали на осеннюю рыбалку и промысел диких оленей. Пришли большой семьей рóдников, потому что здесь были родовые места навгов[74], всегда живших у моря. Иногда с ними договаривались миром, иногда приходилось и подраться за право ловить здесь рыбу и колоть оленей на переправах.

Глава тунгусов князец Бедунай встречал приветливо, женщины взялись варить оленину, угощали свежей рыбой и юколой. Князец тут же стал спрашивать про горячее вино, но Колмогор настрого запретил им наливать. На удивление весел был и Вятка. Проверил тунгусские отписи, внимательно изучил, кто сколько заплатил ясака. Про отца Инки тунгусы ничего не знали или не захотели говорить, но знали князца Белкоча, семьи его рода кочевали сейчас на соседней Хатанге. Повторили известную уже историю про мангазейских казаков, что побили весь род Белкоча и его братьев и забрали женщин и подростков.

Савва с помощью тунгусов уточнял черновые чертежи Оленька, расписал и низовья Анабара, выше они знали только по рассказам, сами не были. Не переставал удивляться их памяти и способностям точно описывать реки и хребты, на которых когда-то бывали. Но и тунгусы с уважением рассматривали его чертежи. К жалости толмача, тунгусы не знали ни моря, ни островов, про Таймыр ничего не удалось выяснить. Они туда не ходили, то были земли все тех же навгов.

Вечером они долго сидели с Данилой и Иваном. Было первое сентября – Семенов день. Решали, как быть дальше. Надо было ставить зимовье Вятке и разведать реку. Савва настаивал подниматься вверх по Анабару, который, по рассказам тунгусов, почти такой же длинный, что и Оленек, и чертить. Поморы думали. Толмач не считался ни с длиной реки, ни с морозами и не думал, как будут возвращаться. Еще две недели назад Данила и слушать бы не стал доводы настырного чертежника, но сейчас думал. Высчитывал, нельзя ли успеть и реку разведать, и водой вернуться в Якутский. Прошлым летом на Индигирке все было почти так же: их отговаривали от опасного зáморозами обратного пути, а они ушли и добрались благополучно. Тот путь был намного длиннее, правда, и осень стояла теплая… Иван помалкивал, только морщился на Даниловы расчеты. Он считал, либо уж надо сразу уходить в Якутский (и то неясно, дойдем ли?), либо уж чертить грань, о которой горячился Савва. И тогда зимовать здесь вместе с Вяткой.

– Время осеннее, Данила, так заморозит, что и не выберемся!

– Где заморозит?

– Да где хочешь…

– Может, нам вообще никуда не ходить?

– Можно и так, все лето со льдами бились!

– Как с двумя дурнями разговариваю! – со злым спокойствием процедил Данила. – Одному – ничего не надо, другому – все подавай!

Замолчали. Пятидесятнику и самому хотелось глянуть на этот Анабар.

– Данила… – начал примирительно Савва, щеки у него были свекольные от горячего спора.

– Да понял я все! Поднимемся на сколько сможем. Неделю туда – это верст сто пятьдесят – двести! Неделю – обратно. Грань ясна будет – начертаешь… Или еще каких тунгусов найдем, они помогут… – Данила задумался, воображая неведомую реку. – Потом на Лену уйдем! На Бога не надеяться – нечего и в море соваться! Так, что ли, Ваня?!

– А если вмерзнем?

– Пешими до Жиганского уйдем!

Разошлись недовольные.

Утром Данила объявил всем, что уходят вверх по Анабару.

– Острожек должны нам поставить, мы с Авдеем… – начал возмущаться Вятка.

– Рубите, где знаешь, – перебил его Данила. – Плотников вам оставлю. Через две недели вернемся и в Якутский уйдем.

– А Леонтьев? – подал голос Авдей Паутов.

– Что Леонтьев?

– Тунгусы про него знают, сказали, здесь он, на Анабаре.

– А вы для чего остаетесь? – ехидно прищурился Данила. – Пиши грамотку, передадим!

– Зря так шутишь, служивый!

– А ты откуда про него знаешь? У меня в наказе про него нет ничего!

Стали облегчать карбас, оставляли самое необходимое, харчей на месяц, один якорь выгрузили, Василий снял с бортов верхний ряд набоев. Судно заметно поднялось. С Колмогором должны были идти Савва, Иван, Никита, Михайла, Фома и Устин. Собирался и Трофим, посмотреть реки для промысла.

Ранним утром следующего дня – тунгусы только вернулись с рыбой от своих ловушек – Данила сидел с князцом Бедунаем, его братом-шаманом и еще двумя мужиками у костра. Данила накануне вечером обменял у них тушу дикого оленя, ее теперь варили в дорогу сразу в трех котлах. Бедунай предлагал Даниле соболью шубу и еще оленей – уговаривал вместе погромить самоедов, что жили в низовьях Хатанги. У него с ними были давние счеты, хотел попользоваться казацкой силой. Но Данила и слушать не стал, о своем расспрашивал:

– Перекатов на Анабаре много?

– Пока лес не начнется, перекатов совсем не будет, очень большая река. Потом мельче станет.

– Сильно мелкие?

– Ты должен пройти, люди говорят, казаки там ходят.

– Какие казаки? – вмешался в разговор Вятка.

– Я их не видел. Мои родники мне так говорили, я вам толкую – казаки на таких же лодках плавают по Анабару.

– Что же за казаки? Из Якутского города? – пытал Вятка.

– Я здесь мало знаю. Рыбу поймаем, снова на свои родовые места уйдем. – Бедунай задумался, потом улыбнулся хитро. – Казаки разные бывают, правду не все говорят! Мы ясак приказному Сашке Наумову на Оленек возим. Очень хороший казак! Справедливый! Железо доброе дает, хлебом и вином угощает. Бедунай очень вино любит. Вино пьешь – Верхний мир видишь! Ты почему вино не даешь?

– Сейчас-то казаки на Анабаре есть? Или промышленники? – ласково улыбаясь, спросил Вятка. – Расскажи, вина налью!

– Не знаем. Должны быть. Когда нальешь?

– Спаивать их собрался? – Данила недобро глядел на Семена.

– Я пошутил. – Вятка встал и пошел к чуму, что тунгусские женщины сооружали для гостей.

– Ждет не дождется, когда мы уйдем отсюда! – усмехнулся вслед десятнику Иван. – Не исправишь ты его, Данила.

– Понятно. – Пятидесятник сунул кисет за пазуху и стал подниматься. – Айда, прилив скоро начнется!

Вышли, когда вода с моря снова пошла вверх по реке. Течение здесь было уже не таким сильным, но несло неплохо. Помогал и северный ветер, наполняя парус. Сытый и отдохнувший народ покуривал, разглядывая высокие выветренные скалы, что с обоих берегов сторожили реку. Ни деревца, ни кустика нигде. Тундра.

После полудня северный ветер добавил ходу, но донес и непогоду. Тучи закрыли небо, снег то и дело срывался хлесткой крупой.

– Такого ветерка бы дня три-четыре! – Иван стоял рядом с Данилой в меховой шапке и варежках и обозревал причудливые скалы, они так и тянулись. – Верст триста осилили бы!

– Под этакими стенами еще не бывали, – повернулся к мужикам Михайла.

Кузнец был в овчинном зипуне, даже ворот поднял. Попутный ветер давил порывами, и тогда слышался сам запах морских льдов, откуда он прилетел. На берегу, среди других скал, но чуть отдельно от них, высился громадный каменный столб с плечами и большой круглой головой на самом верху, и глаза и нос можно было разглядеть.

– Видать, это и есть идолы-то тунгусские! – улыбался кузнец. – Как есть – реку охраняют!

– Семена с нами нет! – кивнул Иван. – Он бы в них из пушечки пальнул!

– Скотина этот Семен! – Савва достал маточку и ушел на нос.

– Эх, молодо-зелено! – улыбнулся Иван. – Я в его годы тоже жалостливый был.

Разгруженный карбас под полным парусом шел ходко, река прямая и широкая. Непривычно только было идти в одно судно.

– Похоже, опять волки! – Иван щурился на галечную косу впереди.

– Задавили кого-то… восемь штук… здоровые здесь волки! – разглядывал зверей Данила. – Странно, что тунгусов всего одно стойбище… Река-то рыбная, видал, сколько за одно утро приволокли.

– И бог с ними, Данила! Наше дело – реку разведать, а ясак пусть Сенька с них дерет. – Иван помолчал и заговорил тише: – Савва-то вишь сколько уже начертал! В ларце не помещается! Ваську попросил новый сундучок ему сладить. Мальчишка совсем, иной раз за ухо его охота ухватить…

– Так с детства учили… – согласно кивнул пятидесятник.

– Не скажи, такому не научишь, сам до всего доходит. Я за ним не поспеваю… – Иван задумался. – Ты на него тогда лаялся, а ведь он прав, Данила! Будь у нас добрый чертеж на Юдоме… Помнишь? Якуты говорили про короткий путь, а мы забоялись – реками возвращались. Какой круг дали!

Данила придавил сопец, направляя судно левее.

– Подтяни-ка, Ваня, правую сторону!

Иван разобрал веревку, поправил ее на блоке и, упершись, выправил ветрило.

На обед останавливаться не стали, пожевали вареного мяса, запивая водой из-за борта. Ветер продолжал крепчать, растяжки мачты загудели. Река покрылась гребнями, карбас временами неловко со всего маху входил в крутую волну, и вода Анабара взлетала чуть не до середины ветрила. Отовсюду уже текло. Михайла с Никитой время от времени принимались вычерпывать. Даже Трофимов Черкан умотался от качки и ушел с носа, лежал мокрый у ног хозяина, виновато поглядывая на людей.

Иван после обеда почувствовал слабость, что с ним случалось, и Данила снова встал на корму. Савва же, наоборот, окреп за время пути, и воду отливал, и свое дело делал. Даже в такую качку умудрялся что-то отмечать в своей книжице. По его расчетам, шли не меньше пятнадцати верст в час.

– Сколь еще думаешь бежать, Данила? – крикнул с носа Устин, он разбирал перепутавшуюся якорную бечеву, там заливало как следует. – Посохнуть не хочешь?

– Пока Бог ветер дает… – Данила оценивал разошедшиеся волны. – По такой реке и ночью можно – лупи, не оглядывайся!

Вечерело. Между вершинами гор и тучами явилось низкое солнце и окрасило небо хищным серо-синим цветом. Холодало на глазах.

Прошло еще час-полтора, совсем уже начало темнеть, когда Данила направил судно в небольшую заманиху под прикрытие высокого берега. Здесь не так дуло, отчерпали воду, перетянули растяжки мачты, осмотрели парус, его сразу в нескольких местах разодрало на швах, надо было латать. Данила предложил попить взвару или даже сварить чего-нибудь и двигаться дальше, но его никто не поддержал. Все с неохотой поглядывали на бушующую ночную уже реку. Грелись у костра.

– Парус совсем изорвем, – не согласился Иван.

– Давай балаган ставить… – раздалось сразу несколько голосов.

За ночь ветер стих, будто его и не бывало, река сделалась гладкой, только дождичек ее кропил. Тучи опустились еще ниже, казалось, вот-вот – и совсем лягут на воду. Вышли на веслах, река везде была широкая, с полверсты, и небыстрая, к вечеру прошли верст сорок и встали в устье небольшой речки.

Савва поднялся на тундровый бугор, зарисовал, откуда идет приток. Сверху было видно, как Анабар делает большую петлю, внутри нее было несколько стариц и озер. За два дня они прошли больше ста верст, растительность стала меняться. Кустарники по берегам ручьев были уже выше человеческого роста. Кое-где и лиственницы невысокие попадались. Савва все записал и заскакал вниз, к костру. У карбаса было оживленно – устье притока оказалось забито рыбой. Казаки собрались у берега.

– На нерест в речку она заходит, – пояснял Устин. – Неводком бы сейчас черпануть!

– У меня есть небольшой, – раздался голос Трофима.

– Ой, православные, гляди, чего делается! – Обычно спокойный Фома Черкас стоял у самой воды.

Рыбы и вправду было много, поверхность то и дело тревожили темные спинки, иногда и целиком выскакивала некрупная серебристая рыбина. Стали разбирать невод.

Савва с Михайлой сидели у костра. Михайла грел в огне проволоку и отковывал на маленькой наковаленке, вбитой в бревно, парусную иглу. Пыхтел трубкой. Савва разбирал записи за последние два дня. Достал нож подострить перо, но вдруг задумался.

– Чего ты? – спросил Михайла.

– Эту речку можно бы Медвежьей назвать, да Медвежья уже была…

– Почему Медвежья?

– Медведи весь берег истоптали. Все в следах!

– Мужики об этом не больно морочатся. Сел на речке Ермак – значит, Ермачиха! А если Ерофей, то Ерофеиха. – Кузнец поднял готовую иголку и посмотрел на небо сквозь игольное ушко. – Мне тунгусские названия больше по душе. Или якутские.

– Запоминать труднее… – Савва все слушал шум говорливого притока, словно он мог подсказать свое имя. – Казаки новые земли всегда с вожем разведывать идут, поэтому в их росписях все названия иноземные, а когда крестьянин на заимку садится, то и речку его именем зовут.

Рыбаки подтягивали неводок – рыбы попало так, что опасались порвать.

– Дуром-то не тяните! – переживал Устин, он был босой и в воду не заходил. – Всё! Оставляй как есть, в воде вычерпаем!

Савва подошел к Устину.

– Это ряпушка? – Толмач поднял бьющуюся серебристую рыбинку, их в неводе было больше всего.

– Ряпушка, крупная, а то вон – омуль… и щуки попались. Выбирай, ребята, добрую рыбу! Щук выбрасывай!

– Налимов брать?

– Ну их к богу в рай!

– Собаке налимов берите! – попросил Трофим.

Народ шумел деловито, разбирали рыбу, подтягивали невод. Савва вернулся на свое место, вытер руки и макнул кончик пера в чернильницу. Вывел красиво: река Ряпушка. Показал кузнецу.

Михайла согласно кивнул, улыбаясь:

– Так и надо – весело и тяп-ляп!

– Как? – не понял Савва.

– Это у меня правило такое, когда чего-нибудь мудреное ладишь… – Михайла собрал готовые иглы, внимательно их осматривая. – Ты попробуй! Тяп-ляп у тебя все равно не получится.

– Почему?

– Я вижу!

– А весело?

– Это, брат, еще тяжелее… Веселым-то быть в наши разбойничьи времена! – Кузнец замотал наковаленку в холст. – За иглы вина с Ивана стребую!

Савва покачал головой, машинально соглашаясь про вино, глянул хмуро в незаконченный черновик и тоже стал убирать работу.

– Тяп-ляп как раз и выходит! – Он закрыл крышку сундучка. – Как вот начертать, чтобы любой человек глянул – и ему сразу все понятно сделалось?

– А что же тут непонятного?

– Этот берег пологий, а тот – обрыв! Изобрази их, чтобы просто и ясно было!

– Ну и рисуй обрыв!

– Я так нарисую, другой – по-своему… одна путаница выйдет! Или остров на реке. Один – пол-аршина над водой, другой – пять саженей высотой!

– Какая разница? Остров – он и есть остров.

Савва снова открыл сундучок, порылся и достал лист. Черновой рисунок весь был испещрен мелкими записями. Придвинулся к Михайле:

– Вот, попробовал словами всё пояснять… Грязно получается и глядеть неохота!

Михайла внимательно рассмотрел рисунок.

– Ты и рыбу, и деревья сюда хочешь?

– Все важно! В устьях одна рыба, через триста верст ее может и не быть. Устин говорит, где щука водится, там и река спокойная…

Савва достал три мелко исписанных листочка.

– Пока Леной шли, я с разных чертежей, что в Тобольске перерисовывал, все значки собрал… Почти две сотни получилось – каждый чертежник по-своему изображает, вот хоть острожек возьми – один кружок ставит, другой – треугольник, третий – квадрат с крестом, а кто-то просто избы рисует…

– И чего же ты?

– Свой список значков составил, отобрал те, что наглядность добрую дают, теперь одинаково черчу.

– Ну-ну, дело хлопотное. – Михайла покуривал, серьезно внимая заботам Саввы. – Когда впервые чего ладишь, всегда так. Как есть один, одному и думать! Нет тут печали, Савва, наоборот – никто не мешает!

– Земли сибирские огромные, а нам и на вершок неведомы! Ощупью бродим! – Савва снова стал складываться. – Придумаешь чего-то, вроде и не худо, можно и так, а потом лучше придумаешь… Давай переделывать. Сколько уже бумаги извел!

– Брось унывать! Сыты, здоровы, совесть не мучит… И красота вокруг, какой ее Господь придумал! Чего еще-то? А что переделываешь, так это всегда так. Я вон сову три дня резал. – Михайла порылся в суме и достал тундровую сову с полураскрытыми крыльями. – Видал? Одно-то плечо у нее скосожопил! Не поправить уже!

Савва взял в руки. Птица была словно живая, глядела на Савву большими слеповатыми глазами. И плечи вроде на месте.

– Говорю тебе – кривая выходит! – Михайла равнодушно глянул на свою работу и бросил в костер. – Другую режь, Мишка, раз руки кривые!

Савва с недоумением смотрел, как занимается огнем желтоватое лиственничное дерево. Местами тонко уже отделанное. Перевел взгляд на кузнеца:

– А сам говоришь – весело и тяп-ляп?!

– А чего же невеселого? Другую лучше вырежу! Так и у тебя, видно! Сам ты себе судья в твоем деле, такому только радоваться надо! Воеводы в этих чертежах все равно – ни уха ни рыла!

Мужики нарыбачились, довольные расселись у огня. Трофим на берегу вытрясал невод от грязи и развешивал на кустах. Фома Черкас налаживался варить уху в большом котле.

– У нас на Днепре из коропов[75] варят, короп жирный, что твой хряк… Вот такие бывают. – Он сделал круг руками, показывая толщину рыбы. – И котлы у нас – не чета этому! Полный его набьешь, так, что поварешка стоит! – Он начал сыпать в воду пахнувшую огурцами ряпушку. – Под ту уху полведра горилки на брата выпьешь! Потом кавун сахарный расколешь, лежишь в тенечке пьяненький да сытый, пот с тебя градом! А тут и последние сопли отморозишь!

– Расскажи, Фома, как в Турцию ходили?

– Да ну вас, сто раз рассказывал.

– Расскажи! Весело вам было?

– Не печаловались, славно бились! Турки нас за чертей почитали! А тащили оттуда… ух… все в атласех ходили!

Погода налаживалась, закат маковым цветом размалевал полнеба, тихо сделалось, что и реки не слышно. Легли спать. Караульного не ставили, помня о гостеприимстве тунгусов. Один Савва оставался у костра со своим сундучком. Ни чертить, ни писать уже не видно было, просто сидел, вспоминая сегодняшний день. По привычке птицей летел над Анабаром, рассматривая его сверху. Помоги, Господи, не все у меня получается. Надоумь!