Расположились на просторной галечной косе. Вокруг поднимались рыжие тундряные холмы, после мертвых и опасных льдов они казались полными жизни: табушки оленей виднелись, много было и гусей, и другой птицы. Решили дневать. Стали сушиться, стряпать, чинили паруса. Василий лазал по карбасам, проверяя, все ли цело. Вятка со своими собирался в тундру ловить линных гусей. Солнце все живее пробивалось меж седыми облаками, что цеплялись за высокие берега губы.

Савва сидел на палубе с чертежами и маточкой. Линия берега, к которому они пришли, тянулась почти строго с юга на север, поперек тому, как должен был идти здесь морской берег… Это не могло быть островом, берег был виден далеко. Или – очень большой остров? Он ничего не понимал, еще и еще раз просматривал свои рисунки и вычисления. У него было описание устья Хатанги, куда казаки добирались сухим путем. За Хатангой уже начинались берега Таймыра, но неизвестно было, сколько морского пути от Лены до Хатанги и есть ли на этом пути большие мысы, так далеко выступающие в море… Савва сложил все в ларец и пошел на берег.

– Не пойму, Данила… Мы к какому-то очень большому мысу пришли. Материковая земля там должна быть! – Он кивнул на юг.

– На море чего не бывает, парень! – улыбался Иван, протягивая голые пятки к огню. – Иноземцев надо искать, они точно скажут.

– Нам бы еще вдоль берега пройти… Вдруг это уже таймырский мыс? – Толмач с надеждой и недоверием к своим же словам смотрел на пятидесятника. – Могли так далеко зайти?

Данила в сомнении поднял голову на выход из губы. По его соображениям, Таймыр должен был быть где-то сильно дальше. Он и не думал о нем. Они с Иваном уже обсудили все это и решили возвращаться назад, смотреть берег, которого не видели, пока их носило. Анабар мог остаться сзади. Могли, правда, и не дойти.

– С чего ты взял, что это Таймыр?

– Так вот… – Толмач приложил несколько листков друг к другу. – Последние пять суток мы двигались на северо-запад. – Савва показал кривую линию. – Сегодня на юго-запад держали верст пятнадцать. Отсюда вышли, сюда пришли, значит, берег где-то резкий поворот на север сделал! Получается, мы на полуострове!

– Или на острове… – разглядывал чертежи Данила.

– Может, и так… – Савва замолчал в растерянности. – Я бы на север еще прошел, льда совсем нет, вдруг поворотный мыс увидим?!

Данила сидел, замерев над бумагой, глянул на Савву:

– Думаешь, мы на Таймыр забрели?

– Я не знаю… – Савва стал сворачивать чертеж. – Но раз уж мы здесь… Ветер как раз в ту сторону!

Данила, прикрывшись от ветра, а больше от песка, что срывался с косы, изучал волны за выходом из губы. Они были немаленькие. Василий с мужиками чинили на берегу маленький карбас.

– А не худо было бы…

– Ты чего, Данила?! Мы же в другую сторону нацелились! – Иван Лыков совсем не понимал их разговора. – Дай людям отдохнуть!

– День-два ничего не решат, сходим одним карбасом! – Данила стал натягивать мокрые сапоги. – Собирайся, Савва!

Вскоре они подняли парус и двинулись вдоль берега. Здесь он был другой, изрезан заливами, встречались и острова. Ветер был крепкий, и уже через час доброго хода суша стала плавно загибаться на запад. К ночи – они прошли больше ста верст – ветер стих. Море катило гладкие, баюкающие волны. Зашли на гребях в совсем маленькую губовину на острове. Огромная стая молодняка гусей и казарок удирала от карбаса по расщелинам тундры. Многие уже и летали.

Разожгли костер, Никита сходил за водой в тундру, Савва сидел с чертежами. Он был уверен, что они на Таймыре. Все об этом говорило. Неясно было, достигли ли они самого северного мыса полуострова, за которым открывается путь на Енисей. Ничего об этом не было известно. Савва надолго задумывался, глядя на затихшие волны. Ни одного чертежа на это море и эти берега не было. Тут же и сомнения лезли в голову – они могли не доплыть и до Хатанги… Тогда это был очень большой полуостров – или остров, о котором тоже никто не знал. Он закончил чертить, спрятал все в ларец и присел к костру.

– Надо еще верст пятьдесят пройти или сто, Данила!

– Ты знаешь, где мы сейчас?

– Нет, потому и надо…

– Не делается такое наспех! – перебил Данила.

– Как же? – удивился Савва. – Про Таймыр говорят, что он всегда во льдах, а тут льда совсем нет! Потом жалеть будешь!

– Сейчас нет, завтра пригонит, пешком не пришлось бы выходить… Всё! Едим – и поперли, отливное течение в нашу сторону начинается.

Смотрел, однако, Данила без досады, понимал желание толмача добраться до крайнего северного мыса. В другое время он и сам бы так сделал, но сейчас… Уж больно легко все выходило. Ему не верилось, что это Таймыр, но и где они находятся, тоже было непонятно. Нехоженые были земли. Саввин чертеж, не привязанный к берегу, не помогал.

Только через два дня к вечеру вернулись на стан. Заходил попутный ветер, обедать не стали, сразу отправились дальше. На юг.

Вскоре задуло как следует, поднялась волна, пришлось спустить полпаруса. Потом оставили треть, но снасти и борта так скрипели, что Василий – он снова вернулся на свое судно, – хватаясь за растяжки и мачту, то и дело проверял обветшавшие уже гудящие веревки. У Вятки на корме теперь стоял Устин Петров. Ветер чуть отжимал от берега, Данила держал судно вдоль самых скал, обрывающихся в море, благо под ними было глубоко. На море снова появились льды, пока еще редкие.

– Изорвет ветрило, Данила, надо прятаться!

– Погоду потеряем, Ваня!

Очередная волна ударила в нос и прошлась по карбасу, с холстины, закрывающей мешки с хлебом, текло ручьями. Тихон неторопливо отливал воду деревянной плицей[73], распевал что-то громко, но за ветром слов не слышно было.

– Ты чего лыбишься? – Озабоченный Василий пробирался мимо монаха на нос.

– Я-то? Радуюсь миром Господним! Бога хвалю!

– Чего? – не понял плотник, хватаясь за борт.

– На Данилу любуюсь, на тебя – какие Господь вам навыки дал, сердце мое и радуется!

– Совсем тебе не боязно? – удивился на монаха Васька.

– Не-ет, песни пою! Ветер вокруг меня летает и поет, и я с ним! Кто громче! А тебе разве неохота?!

Тихон так бесхитростно и счастливо улыбался, что плотник тоже успел ощериться и тут же пригнулся от очередной волны, взлетевшей над карбасом.

– Вот! Когда человек веселый, он Богу радуется! – Монах тиранул по носу грязной рукой, сбивая сопли и соленую воду. – А когда Богу рад – ничего не страшно!

– А скажет Господь прыгнуть сейчас за борт? Прыгнешь?

– А Ему зачем такое? Глякось вокруг – это все Он! Силища какая! Мудрость!

– Помолился бы лучше, погоды поунять!

– А я и молюсь… Обязательно!

– И черпаешь?

– Черпать – молитве не помеха.

– Ох и хитер ты, Тишка!

Ветер разбросал суда, Устин оказался далеко впереди. Маленький карбас, что тащился на бечеве, нахлестало волнами, и он начал тормозить, временами так и осаживал карбас на крутой волне. Данила уже и рад был бы зайти в какую-то речку, да некуда было, берег тянулся песчаными косами, вдоль них катили грязные высокие волны. Все уже здорово замерзли, примолкли.

Данила, почти двое суток проведший за кормилом, еле стоял на ногах. Наконец увидели карбас Устина в небольшой заводи тундровой речонки. Ходом пробились через песчаный перемыв реки. Ветер здесь продувал так же, но волны за косой не было.

Всех пошатывало после целого дня качки. Окоченевшими руками стягивали промокшие зипуны и порты, выливали воду из сапог. Разбрелись за дровами, кто по косе, кто ушел в тундру. Натащили целую кучу. Кое-как натянули на гребях непослушную парусину, поставили котлы на огонь, развешивали мокрое, кто где мог, раскладывали на гальке, придавливая камнями. Настасья уложила девочку в теплый кукуль, сама резала гусятину в котлы. Караулы не выставляли, похлебали горячего и повалились спать.

Утром все неприютное серое пространство за косой снова затянуло льдами. Их пока было не так много, открытой воды больше, но ветер не стихал, добавляя и добавляя льда. Данила велел собираться. Никого, правда, и не надо было понукать, про льды теперь все хорошо понимали, даже Вятка, любивший сказать свое слово, помалкивал. Завтракать не стали. Протащили суда через песчаную гряду и поставили греби.

Двинулись вдоль берега все так же на юг – верстах в десяти-пятнадцати впереди была хорошо видна большая губа, глубоко уходящая в сушу. По левую руку на востоке торчал высокий мыс. Савва достал тобольские росписи:

– «Хатангская губа велика есть, и запирает ее от моря велик остров». – Толмач щурился на высокий мыс, который все принимали за матерую землю. – Если мы на Таймыре, то это остров должен быть, а не материк!

Они все это обсуждали на стоянке. То, что они принимали за губу, могло быть просто узким морским заливом безо всякой реки, их здесь немало было. Данила щурился вглубь губы: там ее высокие берега превращались в горы. Ему и самому хотелось, чтобы Савва оказался прав в своих предположениях о Таймыре. Он не в первый уже раз воображал, как в следующем году они вернутся сюда в два или три добрых коча, нанесут берега неведомого (ни очертаний, ни размеров этого Таймыра никто не знает!), поставят избушки в местах, где можно отстояться. Он запомнил несколько таких заливов. Савва их начертал. У Данилы от таких мечтаний настроение поднималось. Даже льды и мокрая хмарь вокруг казались привычно родными – как же без них?! Подмигнул Савве, тот не понял Даниловой радости, подошел ближе:

– Чего ты?

– Все слава богу!

Губу на глазах запирало льдами, вскоре впереди показалось сплошное поле. Двинулись вдоль него на восток, на тот загадочный высокий мыс держали. Через какое-то время стало ясно, что это не мыс, а небольшой, но высокий остров.

Серые скалы обрывались прямо в море. На каждом выступе сидели птицы, их было больше, чем камней. Еще множество парили в воздухе, ныряли и плавали неподалеку. Все невольно примолкли, задирая головы, кто-то и уши прикрыл от птичьего гвалта.

Южная часть острова была низкой, вытянулась длинной косой с заливами и галечными островками. Вся же дальняя ее оконечность оказалась огромным лежбищем моржей. На карбасе Вятки оживились, будто манна небесная посыпалась, руками махали. Это не первое лежбище, которое они встретили, но здесь зверей было очень много. Карбас Вятки приблизился.

– Данила, давай зайдем в лахту, посушимся да на этих поглядим! – кричал Семен.

Зашли, встали под берег, укрывшись от ветра. Вяткинские направились к моржам, а Данила с Саввой стали подниматься на ближайший бугор. Людей здесь не видели никогда, гуси с подросшими выводками не особенно боялись, отходили, уступая дорогу, а некоторые, совсем как домашние, еще и пытались шипеть.

Огляделись с вершины, но яснее дело не стало, на востоке материка не было видно совсем, надо было идти в губу, как предлагал Савва.

Вернулись, поели похлебки из жирной гусятины. Пришел и Вятка со своими. Принесли заморных моржовых клыков. Рассказывали, довольные, что зверей там без счету и они, как и гуси, совсем не боятся человека. Даже у обычно спокойного Авдея нервно поблескивали глаза. Словно подтверждая их слова, у берега появился морж и стал выползать на гальку, чтобы лучше рассмотреть казаков. Со своими, видно, перепутал.

Выйти сразу не получилось, сильное отливное течение из их губы, сталкиваясь с бурным морем, поднимало такие волны, что на них и смотреть не хотелось. Надо было ждать конца отлива. Вяткинские взяли рогожи и отправились собирать заморную кость, Савва на отдельном листе вычерчивал этот небольшой остров с птичьим базаром и моржовым лежбищем. Кто-то из колмогоровских людей ушел с Вяткой, остальные, балагуря, щипали битых гусей, пух летел по тундре. Настасьина девочка бегала, ловя серые пушинки.

Данила в одиночестве сидел у костра, соображая, как быть дальше. У него оставался сентябрь – не очень надежный месяц, чтобы морем вернуться в Лену, а они еще не нашли Анабара.

К вечеру следующего дня стало окончательно ясно, что они в устье Хатанги. Остров, запиравший губу от моря, был не меньше пятидесяти верст в поперечнике. Пока его обходили, несколько раз видели лежбища моржей. Вода в губе была малосоленой на отливе.

Остановились на обед. Савва, довольный, вычерчивал губу и остров. Картинка получалась очень ясной. Вятка, никогда не заглядывавший в Саввины чертежи, подсел с любопытством.

– Где же, думаешь, тот Анабар будет?

Савва достал листы, что чертил прежде. Сложил вместе.

– Это Хатанга, мы сейчас в ее губе… Вот отсюда неделю назад нас в море унесло. Получается, где-то здесь Анабар должен прийти к морю… – обозначил Савва неизвестный пока кусок материкового берега.

– Далеко?

Савва взял циркуль, прикидывая, но только пожал плечами и глянул на Данилу, тот тоже глядел в чертеж.

– Государево зимовье надо на море ставить!

Данила усмехнулся на озабоченность Семена, но промолчал.

– Мне государев запрет блюсти! Чтоб никто дальше Оленька не смел ходить!

– Боишься, моржей твоих найдут?

– Это мое дело. – Семен встал, натянул поглубже шапку. – Мы с Авдеем решили на море ставить.

Вышли с началом отлива, обогнули мыс и поплыли вдоль обрывистого берега на юго-восток. Было пасмурно, ветер заметно стих, но все же тянул судно, парус почти не телепало. После потери Устинова карбаса в лодках стало теснее. Дремали, привалившись к бортам и друг к другу.

Через несколько часов пути солнце, садясь, уже коснулось моря. Увидели зазолотившуюся ниточку берега. Такая же губа, как и Хатангская, глубоко вдавалась вглубь суши.

Заходили в губу уже в темноте, ощупью, карбасы то и дело цепляли дно. Поджидали друг друга. Наконец сошлись бортами и бросили якоря.

Перед рассветом с моря пришла мелкая сыпь дождя и закрыла собой все, но явилось и течение, оно довольно сильно потянуло в губу. Так и двигались в плотном тумане, берегов не видно, лишь время от времени дождь ненадолго затихал, показывая почти отвесные серые и безжизненные стены губы.

– Хорошо несет! – Колмогор думал о чем-то напряженно.

– Если это река, то почему вверх течет? – спросил Савва.

– Губа, должно быть, большая, воды много в себя берет, а горло узкое… так всегда и бывает.

– Тогда это Анабар. Адырчей рассказывал, Анабарская губа верст на пятьдесят в сушу вдается.

– Может, и так.

Несколько моржей неожиданно вынырнули неподалеку, пофыркали и снова исчезли в дождливом тумане.

– Они и зимой здесь живут? – наблюдал за животными Савва.

– Нет, – покачал головой Данила.

Тем временем течение прекратилось и через недолгое время, усиливаясь на глазах, пошло в обратную сторону. Вскоре и гребями перестали справляться. Причалили к острову. Здесь уже ясно пахло рекой, вода была почти пресная. Оставался вопрос, что это за река.

Пока ждали прилива, дождь кончился. Стали видны высокие берега, река приходила с юга широким руслом. Вышли, когда течение снова хорошо потянуло вверх, и до вечера прошли верст двадцать. Чалились уже в темноте. Берег оказался сырым и кочковатым, но искать другую стоянку не было ни времени, ни сил. Поужинав, повалились спать. Караульных не стали оставлять – место было открытое.

Утром Ермолай с первого заброса умудрился изловить здоровую, пуда в полтора, нельму. Вымочился весь, пока вываживал, и не он один, едва не упустили. Почистили, порубили могучую серебряную рыбину на куски и разложили по котлам. Горячей ухи давно уже не ели. Над всей рекой висел туман. Не холодно было.

Уха – дело быстрое, и вскоре все сидели вокруг сытно парящих котлов с ложками в руках, один дед Ермолай все ходил вдоль берега и кидал снасть, но больше ничего не ловилось. И тут откуда-то из тумана выплыла легкая лодка и направилась к их балагану. В ней сидел пожилой тунгус. Причалил безбоязненно, как к старым знакомым, вытащил лодку:

– Здравствуйте, люди!

Все перестали есть и с удивлением рассматривали старика. Подошел Ермолай.

– Настасья, спроси-ка его, кто такой? – очнулся первым Вятка.

– Здравствуй! – Савва направился к тунгусу. – Как называется эта река?

– Суолема-река! – охотно ответил старик.

– Как?!

– Суолема-река, – повторил тунгус и для убедительности показал руками на текущую мимо воду.

Савва встал как вкопанный, повернулся и перевел всем.

– Вот те на! – Вятка, цепляясь босыми ногами за кочки, поспешил к иноземцу. – А Анабар?! Анабар-реку знаешь? Слышал про такую? А-на-бар! – почти прокричал в ухо тунгусу.

– Анабар-река – там! – Тунгус показывал в ту же сторону, что и прежде.

– Далеко?!

В голосе Семена звучала такая злая досада, что тунгус замолчал. Когда Савва перевел вопрос, старик поднял обе руки в туман вверх по реке:

– Вон он! Туда смотри!

Тунгус уже с осторожностью присматривался к большим бородатым людям.

Вскоре выяснилось, что они остановились на мысу, где Суолема-река впадала в Анабар. Напротив, на другом берегу Суолемы, осеновали тунгусы. Ловили рыбу.