К ночи с моря надвинулся плотный туман, и Данила решил ночевать на берегу. По его прикидкам, они прошли от устья Оленька верст шестьдесят-семьдесят. Можно было обсудить это с Саввой, который все время обсчитывал их путь, но не хотелось. Савва, не считаясь ни с кем, а главное – со временем, упрямо продолжал гнуть свое. На глазах у всех стоял против Данилы, как это было сегодня. Пятидесятник злился, но и чувствовал, что не прав – глубину того пролива и на самом деле неплохо было бы знать. Он нашел глазами толмача, тот сидел в стороне от всех со своим ларцом и что-то писал. Такого казачка он еще не встречал, то ли радоваться, то ли горевать было.

Весь следующий день двигались вдоль берега, обходя редкие, иногда довольно большие льдины. Обтаявшие за лето, разбитые бурями, некоторые в рост человека торчали над водой, были и такие, что едва выступали над поверхностью. С надеждой вглядывались вперед – никто не знал, как с воды выглядит эта Анабарская губа. Могла быть отделена от моря большой косой, издали и не поймешь, есть ли там река. Погода стояла по-летнему теплая и солнечная, но чувствовалось, что лето это бабье и осень может ждать за любым поворотом.

К вечеру льдов у берега добавилось, движение замедлилось, приходилось пробираться, пихаясь баграми. Данила стоял на сопце, щурясь, оглядывал морской простор – впереди всюду был лед, и где он реже, не понять.

Савва сменился с греби и тут же стал что-то записывать. Подсел к Даниле с Иваном. Он вел себя так, будто никакой размолвки не было:

– Некоторые торосы на три сажени над водой поднимаются, получается, они на дно опираются?

– Так и есть, – кивнул Иван. – То стамухи, сколько уже их проплыли. На дне и лежат.

– Я мерил, глубина там под пять саженей была. Как такое могло получиться?

– Так ветром льдин натолкало друг на друга, они и утонули до самого дна. Как скала стоят, от такой дальше держись! А буря припрет, так и укроешься за стамухой, они, бывает, и с версту тянутся.

Ночевали в маленькой речушке. Вода была на отливе, и суда пришлось на руках затягивать через песчаную мель. Все вымокли, но карбасы надежно укрылись за косой и от ветра, и ото льдов. Данила, заставивший тащить карбасы в речку, налил всем по чарке вина.

Уже совсем стемнело, все улеглись спать, у костра сидело несколько человек. Юшка Пьянов обменял у Вороны еще вина на две пары моржовых клыков.

– Если по-вашему, по-казацки… получается, и не надо никаких воевод и дьяков? – удивлялся Юшка хвастливому рассказу Фомы Черкаса.

– Так! Все будут казаки! – пучил пьяный глаз Фома.

– А как же крестьяне? Они землю пашут!

– И крестьяне, и посадские – все казаки, и никого над ними! Как у нас на Дону – все вольные, никому никаких податей не платят!

– Как же порядок среди людей держать? – спросил Ворона, он вина не пил.

– Так я тебе и толкую – на десятки всех поделить, они сами выберут себе десятского, а над сотней – сотский встанет, что всем люб. Сами же миром и судью себе выбираем, а не вправду начнет судить – другого на его место! А над всеми уж – атаман излюбленный, он и строй держит, и защиту от врагов наладит!

– А ну как воровать начнет?

– Кто?

– Так атаман твой! Возьмет да за-ради своей корысти на войну вас поведет?

– Почему ради своей, война для всех корысть! – не понял Фома. – На войну атаман охотников набирает, сами идем…

– Ну а если атаман бабу у кого отберет? – хмыкнул Юшка, разливая остатки вина. – Понравится, он ее к себе на постель.

– Этого нельзя, миру такое не любо, на другой год могут не выбрать.

– Выходит, вы каждый год на свою же шею себе воеводу выбираете?

– Дурак ты, Ворона! Воеводу тебе царь дает, у казаков таких дел нет! Никаких чинов, и бедный, и богатый – все в один круг собираются и кричат, кто люб! Сегодня ты казак, как все, а завтра – сотником крикнули! – Фома выпил чарку, с сожалением заглянул в нее пустую и добавил: – Или атаманом! А у вас на Руси вами, как ясырями, помещики распоряжаются, хотят, баб ваших милу́ют, а хотят, так и на вас верхом ездят. Раньше ты хоть к другому помещику мог сойти, а теперь нет уже такого!

– На Юрьев день можно, – не согласился Юшка. – Две недели на уход дают. Одно время запретили было переходить, потом опять стало можно.

– Ну вот, получается, вы две недели в году вольные.

– Мы черносошные, нам государь хозяин, – морщился Никита, зажевывая крепкое вино. – Миром на сход собираемся, старосту в волость себе выбираем, судью, писаря, сами и налоги разверстываем на всех по справедливости. То же, что и ваш круг!

– А оброк, да всякие городовые да ямские поборы, да на войну, да на стрелецкие хлеба! А воеводские поминки, да деткам его на рождение поклонись! И на вино небось не остается.

– Не бреши, Фома, вы так же деньги на всякие нужды собираете, я жил среди казаков на Волге… – не согласился Никита.

– Получается, если свободы хочешь, надо либо на Дон, либо в Сибирь бежать, – заговорил помалкивавший до того Устин.

– В Сибири лучше… – перебил его Ворона. – Взял заимку, где подальше, только на себя и работаешь! Вольнее, чем на Дону, – ни атаманов, ни десятских! И до ближайшего соседа сто верст – сам себе хозяин!

– Вот и живете тут, как тунгусы! – заржал Фома. – Они тут самые свободные!

Задуло перед рассветом, зашуршало по балагану. Данила поднялся, натянул мокрые со вчерашнего сапоги и вышел над морем. Ветер был не самый плохой, чуть с суши и почти попутный, но с гор волокло дождевые тучи, и ощущения были не самые добрые. Данила запахнул зипун, затянулся поясом и пошел будить казаков.

Выплыли не рано, дожидались прилива. Ветер все-таки был больше боковым, и Данила не стал ставить паруса, пошли на гребях, прижимаясь к самому берегу. Местами он был достаточно высокий и хорошо прикрывал суда. Так добрались до очередного мыса и обнаружили впереди нехорошее скопление льда – словно какой морской пахарь прошел с сохой и перевернул белое поле, задрал ледяные борозды друг на друга.

Сплылись.

– Опасно туда соваться, Данила. – Василий теперь сидел кормовым на карбасе Вятки.

– Паруса поставим, обойдем морем, сколько можем, – спокойно решал Данила. – Всем вместе держаться, я передовым пойду, Васята, замыкай.

– Может, отстоимся, Данила, – подал голос Устин. – Ветер разыграется, мужики на маленьком намудохаются.

– А чего делать? На борт его не возьмешь… – Пятидесятник повернулся к Вороне с Мальком, что плыли с собаками в малом карбасе. – Вы как?

Ворона хмуро, но терпеливо помалкивал, Трофим только улыбнулся, вроде как дело привычное.

– Отставать будете, возьмем вас на бечеву, – стоял на своем Колмогор. – Давай помаленьку!

Через какое-то время ледяное поле, преграждавшее им путь, стало реже, сквозь него можно было идти. Убрали паруса и гребями снова двинулись на запад. Шли медленно, ветер все больше заходил с суши, после полудня он так окреп, что стало видно, как лед по всему простору двинулся от берега к северу. Мелкое крошево плыло быстро, большие льдины – не торопясь. Бабье лето кончилось, ветер продувал зипуны до самых костей, вода серыми лохматыми псами кидалась в борт и обдавала солеными брызгами.

Сносило изрядно, вскоре берег совсем пропал из виду. Савва достал записку, что нашли на коче Леонтьева. Он не в первый раз пытался сопоставить то, что видел вокруг, с неумелым рисунком, размытым морской водой. Ясно было только одно – где-то здесь коч Леонтьева так же носило море, а потом вморозило: «взял крепкий замороз, не просечься было» – ясно читалось.

К вечеру уже бушевало вовсю, небольшое судно то задирало нос к небу так, что казалось, вот-вот опрокинется, то резко устремлялось с горы, с ног валились и те, кто в нем был. Многие блевали прямо в карбас. Четыре весла с трудом держали нос к ветру. Монах с черпаком в руках стоял на коленях, прижавшись спиной к мачте, черпал и черпал. Их несло на северо-запад, берег уже был верстах в пятидесяти, высчитывал Савва.

Слава богу, удалось снять Трофима с Вороной и их собак с малого карбаса, псы уже не скалились, но дрожали, прижавшись друг к другу мокрыми боками. Сам карбас на бечеве болтался за кормой, иногда совсем исчезая в волнах.

В такой кабальной работе прошло не меньше часа, ветер как будто чуть стих, или к нему привыкли, и Данила засвистел в сторону вяткинского карбаса. Стал показывать знаками, что надо ставить паруса. Там возник ожесточенный спор. Видно, все о том же – под парусами их могло унести неведомо как далеко. В конце концов, после криков и махания руками, на треть или даже на четверть подняли паруса и двинулись по ветру. Заливать стало меньше.

– Данила! – проорал в ухо пятидесятнику Савва. – Мы идем на северо-запад! В море!

– Вижу! – кивнул Данила. – Покурить бы сейчас!

– Что? Нам туда не надо!

Савва хмурился, чтобы скрыть испуг, но получалось это плохо. Все в карбасе тоже поглядывали на пятидесятника.

– Ветер поменяется, вернемся! – крикнул Данила притихшим товарищам, даже и улыбнуться попытался, но вышло так себе.

– А земля может быть впереди?

– Не знаю, только бы нас не разбросало…

Уверенность кормчего была нервной и слегка шальной, но все же малость успокаивала. Савва достал маточку и долго наблюдал стрелку, время от времени поднимая голову и пытаясь понять, как тянется давно уже невидимый берег:

– Мы, похоже, и на запад тоже уходим, Анабар может сзади остаться.

– Сейчас так надо! Будем глядеть, что делать!

На старом карбасе, что держался следом за Данилой, зашумели, заметались, парус перекосило. Судно стало подворачивать и крениться набок. Устин удерживал сопец и орал что-то не своим голосом.

– Убирай ветрило, ребята! – приказал Данила. – Живей!

Иван уже спускал рею, все бросились сворачивать тяжелое, рвущееся из рук полотно.

– Гре́би! – хрипел Данила, наваливаясь на тяжелый сопец. – Держи против ветра!

– Чего же у них там?! Да мать ее… – Михайла не мог попасть гребью на уключину, надел и плюхнулся на лавку.

– Что ветрило-то не срежут… – хмурился Данила. – Давай к ним, ребята!

На карбасе Устина мужики бились с парусом. Наконец удалось обрезать.

– Чуть ведь не положило!

– Ну, слава Тебе, Иисусе Христе, Сыне Божий! – Данила осенил себя широким крестом.

Все крестились благодарно, наблюдая, как Устин, без шапки, что-то поправлял, уцепившись за мачту. Махнул рукой Даниле: все, мол, нормально.

К вечеру, уже начало смеркаться, ветер стал затихать, но впереди показались поля льдов. Издали мнилось, что это большие, серые в сумерках горы. Убрали паруса, бросили якорь. Под ними было больше двадцати саженей глубины, канат уходил почти отвесно и не держал совсем. Веслами с трудом упирались против ветра, но он все равно был сильнее, все вглядывались в высокое торосистое скопление льда в надежде увидеть проход или хоть какие-то разводья. Ничего не было, стена льда медленно приближалась.

– Не земля ли там, Данила? – щурился напряженно Иван. – Больно много льда.

– Посмотрим… Глубоко вроде…

Волны, отражаясь от неровных краев ледяного острова, колыхались дурной зыбью, во все стороны раскачивали судно. Справа карбас Устина нашел, видно, какую-то заманиху и скрылся между льдами.

– Давай туда! – Данила настороженно приглядывался к неширокой щели.

Устиновских не видно было за торосами, только высокая мачта медленно продвигалась куда-то вглубь. Вход был неширокий, еле протиснулись, но сама щель меж льдами оказалась просторной, все три карбаса свободно поместились. Здесь не качало, только ветер свистел в снастях. Пока сходились бортами и увязывались, совсем стемнело. Девочка у Настасьи плакала и просила есть.

Соорудили сходни из гребей и перебрались на лед. Принесли вязанку дров, не без трудов разожгли костер в укрытии за высоким торосом, но погреться и посушиться не получалось: ветер был сильный, а дрова промокли – едва согрели воду. Ее и пили с соленой рыбой и подмоченными же солеными сухарями. Данила с Саввой обсуждали, в какую сторону отсюда короче всего до берега. По всем прикидкам получалось, что от места утренней стоянки их унесло верст на двести.

Спали, тесно прижавшись друг к другу. Карбасы неприятно кряхтели в темноте. Данила, а чаще Иван то и дело вставали и осматривались, не сходятся ли льды.

Утро было ничем не лучше вечера, тот же южный ветер, такой же сильный. Заманиха во льдах, в которой они спрятались, то сужалась, то делалась шире. Савва померил глубину – под ними было двадцать две сажени с аршином. Их ледовое торосистое поле медленно двигалось на север – это было видно по лоту, опущенному на дно. Так прошли еще сутки. Тепло было только под овчинами.

Данила ждал, когда стихнет или поменяется ветер, чтобы выбраться, но вышло иначе. Среди ночи разыгрался лютый северо-восток и закрыл выход. Их щель стала сужаться, вскоре она превратилась в небольшое пятно чистой воды, куда перетолкнули два больших карбаса. Малый был пустой, и его подняли на лед. Средний же, устиновский, вошедший первым и стоявший глубже всех, сдавило намертво. Затрещали, лопаясь, борта. Едва успели перекидать на лед кожаные мешки с хлебом и рогожи с солью, как льдины сошлись, раздавив большую лодку на глазах людей.

Доски бортов да рукоять сопца еще торчали, но на них не глядели. Люди поскидывали армяки и кинулись разгружать оставшиеся суда. У всех была одна мысль – что будет, если раздавит и эти карбасы? Проработали с час, силы кончались, уронили несколько кулей, потом старик Ермолай вместе со сходнями и ношей свалился в воду. Вытянули, и Данила велел отдыхать. Бо́льшую часть уже разгрузили. Светало.

– Помолимся, братья! – раздался негромкий, но хорошо слышный голос Тихона.

Встали без шапок, лицами к разгорающейся полоске солнца, выше нее все было в свинцовых тучах. Монах читал. Мокрая ряса подмерзла и уже не трепетала на ветру, одна веревка болталась.

Что-то им помогло. Может, Тот и помог, Кому молились, кто это знает. Сердца людские – сила немалая. Полынья, поглотив карбас, унялась. К обеду стих и ветер, и над льдами встал плотный морозный туман. Стали варить еду. Данила с Васятой в который уже раз отправились смотреть выход из полыньи. Его так и не было, они дошли до края большой, заперевшей их льдины, стояли, обозревая унявшийся, но по-прежнему неуютный стылый простор моря. Одно было хорошо – льдов с юга не прибавилось, они были не так далеко от края.

– Данила! – негромко позвал Василий.

Впереди, шагах в тридцати, из торосов торчала здоровая голова и плечо белого медведя. Оружия с собой не было. Вытащили ножи. Зверь был на отдельно плавающей льдине, но добраться к ним ему ничего не стоило. Все трое внимательно, с одним и тем же неприятным чувством рассматривали друг друга. Мужики медленно пятились, Данила достал кресало и негромко чиркнул о лезвие ножа. Медведь неожиданно быстро и бесшумно исчез за торосом и вскоре с громким плеском прыгнул в воду. Зверь уплывал в туман, временами озираясь на неясную опасность. Тут уже и Васята попытался засвистать на все лады, но никакого свиста не вышло.

– Ох, боюсь я их! – признался плотник, содрогаясь всем телом.

– Я тоже. – Данила убирал кресало. – На промысле с ними частенько сталкивались.

– Всегда, что ли, убегают?

– Разные они, как и люди, другой, наоборот, идет поближе поглядеть.

Ночью как следует приморозило, вода вокруг карбасов превратилась в прозрачный и прочный лед. Гора мешков на льду застыла, не отодрать было. Обкололись пешнями, соображая, что будет, если мороз встанет надолго. Днем потеплело и даже маленько оттаяло, но к вечеру все снова замерзло. Данила в который раз прошел, отыскивая, где бы можно было просечься между льдами. Не было такого хода, лед сомкнулся плотно, он был очень толстый, бог знает где и намерз такой.

Савва все возился со своим лотом, следил по отклонению бечевки за движением огромного ледяного поля – теперь оно медленно, со скоростью черепахи, смещалось на юг. Хотя ветра не было. Данила с Иваном, не раз попадавшие в такие льды, а на промысле морского зверя и дрейфовавшие на больших льдинах, не могли хорошо этого объяснить. Говорили, что и в море есть свои течения.

На третьи сутки поменявшийся ветер расшевелил льды, и в них появились разводья. Взялись за пешни и багры и за полдня выбрались из заточения. Подняли полные паруса. Ветер был крепкий, море почти чистое. Ходко бежали на юго-запад. Данила, да и Савва тоже не рассчитывали быстро увидеть землю, но она показалась уже часа через полтора, а еще через час карбасы входили в просторную морскую губу, извилисто уходящую вглубь гор. Где-то там было устье речки, вода почти пресная.

Все улыбались, разглядывая теплую землю.