Отлив еще продолжался, открывал вокруг обширные мели. До высокой воды было полно времени, и Данила решил сходить на малом карбасе, глянуть ближайший матерый морской берег, там должна была впадать речка. Велел всем взять оружие, даже Савва зарядил свою короткую пищаль.

Море спокойно поплескивало, из-за сильного солнца казалось, что и вода в нем теплая. Льдов нигде не видно, лишь вдали, где темная полоса воды сходилась с небом, местами белели неровности. Всюду было мелко, приходилось обходить песчаные острова и косы, наконец добрались до речки. Казаки взяли бочонок, собираясь набрать воды, но Данила остановил их.

– В реке вода соленая будет из-за приливов, лучше к озерцу поднимитесь!

Забрались на обрыв. Травы, месяц назад только начинавшие зеленеть, уже побурели и легли, тундра местами напоминала пастбище, вытоптанное скотиной. Да и небо уже было осенним.

Савва тут же уселся на бревно и достал свою работу. Данила же пошел вверх по речке. Здесь, за Оленьком, начинались заповедные, запрещенные для хожденья места, и ему было любопытно, правда ли тут никого не бывало. Не верил, не было таких запретов государевых, которые не нарушались бы. Он для того и поплыл к этой речке, по всему побережью это было лучшее место для ночлега, дальше на запад вдоль моря тянулось неуютное, продуваемое всеми ветрами болотистое пространство.

Следы людей нашлись за поворотом реки, в затишке. Большое кострище, куча несожженных дров, кости оленьи… Уже по дровам, натасканным с излишком, было ясно, что ночевали здесь не тунгусы. Нашлись и колья, забитые в торф по форме балагана. Подошли Никита с Устином.

– Казаки останавливались, – подтвердил мысль пятидесятника Устин. – Тунгус оленью кость всегда расколет и мозг съест, а тут целые.

– То ли неделю назад ночевали, то ли уж год-другой прошел. – Никита разглядывал головешки. – По кострищу никогда не поймешь.

– Думаете, Леонтьев? – спросил Савва.

– Кто угодно мог… – усмехнулся Устин. – У бродячего православного шило известно где!

Выше по речке нашли еще одно старое кострище.

– Получается, ходят люди за Оленек. – Данила глядел на запад, в безмятежную синь моря.

– А чего нет, самый прямой путь! – усмехнулся Устин.

– «Нос таймырский необходимый, падает с хребта в море, а конца у него не ведают!» – пересказал Савва какую-то грамоту, протирая очки.

– Чего это? – не понял Устин.

– В Тобольске нет отписок, чтобы Таймыр обходили, только эта одна, в Сибирский приказ ее отправили.

– Те, кто прошли, болтать не станут… – Устин хитро поморщился. – Ни одной таможни на этом пути – чего же не идти!

Данила помалкивал, вспоминал разговор с купцом. Вечные льды да ветра, что их таскали, были здесь главной таможней.

Вышли карбасами по полной воде, но все равно было мелко. Держались промоин устья Оленька, что вели на север. Так и плыли – и еще долго не могли повернуть на запад, куда им и надо было. Берег едва видно уже было. Впереди по всему северу стали хорошо различаться льды. К вечеру ветерок потянул на запад, и поставили паруса. До этого держались все вместе, а теперь разбрелись по морю, малый карбас с Вороной и Трофимом отставал. Вятка с парусом не очень управлялся. Надо было им Васяту кормчим посадить, не без досады думал Данила, наблюдая, как вяткинское судно относит к северу.

К полуночи прошли верст пятьдесят. Солнце несколько дней уже хорошо погружалось за край неба, и становилось совсем темно, звезды являлись ненадолго, они были большие и низкие: казалось, из черноты моря и выплывают. На севере временами начинали играть зеленоватые всполохи северного сияния. Ветер стих, только греби равномерно захватывали темень тяжелой морской воды. Берег по левой руке снова приподнялся, и его очертания, особенно в мерцающем свете северного сияния, хорошо различались.

Перекрикивались, чтобы не потеряться. Иногда сходились совсем близко. Настрой у всех был неплохой. Шутки шутили в темноту. Через какое-то время и по правой руке стала различаться земля, а весла начали цеплять дно.

– Матерый берег на восток поворачивает… – глядел Данила на Северную звезду. – Справа либо остров, либо в морскую губу входим.

– Давай-ка, Данила, якоря сбросим, – предложил Иван, стоявший на сопце. – Чего вслепую бродить.

Савва помалкивал. Внимательно слушал разговор опытных поморов. Данила привычно, как по маточке, вел судно, поглядывая на звездное небо.

Сплылись.

– Чего стряслось? – спросил Вятка, позевывая.

– Вяжись бортами, ночевать будем! – распорядился Данила. – Якоря с больших опустите, да не длинно, не перехлестнитесь.

С рассветом лег густой туман, на десять шагов вокруг не было видно. Еду на карбасе, в отличие от коча, готовить было негде, поели соленой рыбы. Закуривали, ежась от белой сырости – все карбасы были насквозь мокрые от росы. Через час, однако, где-то выше тумана обозначилось солнце и потянул ветерок. Справа стало хорошо видно землю, преграждающую им путь: похоже, они оказались в мелководной морской губе.

Данила развернул карбасы, и стали выбираться своим же вчерашним следом. Только к обеду вышли на морскую глубину. Туман ушел, и стало ясно: то, что они обходили, было большим островом. Данила хмурился, что потерял время, Савва же был доволен. Заносил остров на свой чертеж, прикидывал его высоту над водой. Придумал и название – остров Туманный.

Легкий ветер дул с суши, обогнули мыс и пошли на веслах недалеко от берега, здесь было глубоко. Вскоре впереди показалась речка, впадающая в море, народ заголосил обедать на берегу, поесть горячего.

Вошли в тихую лахту[72], выбрались на берег. Здесь тоже нашлось старое костровище. Стали разводить огонь, обсуждая, кто же тут до них бывал. Ворона с Трофимом взяли луки и отправились поглядеть оленей. Собак привязали, те изнывали, поскуливая и зло поглядывая друг на друга. Вскоре, правда, успокоились – кузнец Михайла принес им по доброй оленьей кости, что валялись у кострища. Они были старые, но псов это устроило.

Погода по-прежнему стояла ясная и тихая. Савва с Михайлой сидели на бугре, сушили сапоги и обсуждали разреженные льды, что застыли в полуверсте от берега. Под ласковыми солнечными лучами они выглядели мирно и даже нарядно среди темной морской сини.

Казаки возились у огня, когда из-за бугра показался возбужденный Ворона. Прямо за холмом, отделяющим их от моря, по берегу разгуливало стадо оленей. Это не было чем-то особенным, оленей, бродящих по морским отмелям, видели часто, так они спасались от гнуса, но Ворона сейчас был похож на своего пса, уши торчком стояли:

– Голов пятьдесят стадо! И место ловкое – все собирайтесь! Давай-давай, мужики, мясо ходит!

Вскоре бо́льшая часть людей, взяв копья и пищали, отправились за промышленником. Ворона вел между грязными, оплывающими буграми, что причудливо наставила вдоль берега неравномерно тающая мерзлота. За одним из них, прячась от животных, ждал Трофим.

Оленей и правда было много – большерогие самцы и самки с хорошо подросшими уже телятами.

– Ты, Василий, налево иди, за буграми хоронись, – распоряжался Ворона. – До той лужи дойдешь, выдвигайся помаленьку к морю, руками не маши, а так, чтобы увидели. Ты, Никита, во-он к тому бугру ступай! – Григорий показал в другую сторону. – Увидишь, к тебе бегут, тоже выходи – шугани их с отмели! Они как раз здесь, между этими буграми пойдут!

Загонщики разошлись, добытчики затаились в тревожном и возбужденном ожидании. Оружие осматривали. Животные, безмятежно опустив морды, бродили прямо по воде, словно что-то в ней высматривали.

– Сорок шесть! – насчитал Юшка.

– Бейте наверняка, – шептал Ворона. – В тундру раненый уйдет, не догонишь…

Животные тем временем насторожились, встали, рассматривая большую фигуру Никиты, тот, не дойдя до указанного бугра, уже выходил к морю.

– Эх, поленился казак… – Ворона зло заматерился. – Уйдут!

Звери как будто и не испугались, прямо по воде неторопливо затрусили от загонщика. Но вдруг снова встали, сбившись в живую рогатую кучу. Слева, преграждая им дорогу, прямо в море бежал Василий, свистел и махал руками. Животные закружились, но вскоре несколько крупных самцов направились к берегу, прямо на стрелков. За ними потянулись остальные.

– Готовьтесь, – зашипел промышленник, вкладывая стрелу. – Первых пропускаем, потом бьем! Я дам знак!

Олени живым потоком, толкая друг друга, потекли в узость между буграми. Рога колыхались, да слышно было громкое чавканье копыт по грязи. Передовой рогач выбрался из размокшей глины на твердую почву и в несколько прыжков миновал стрелков. Все замерли, приникнув к бугру, ждали голоса Вороны, но тут грохнул вдруг выстрел из пищали. Авдей выстрелил в тех, что, не дойдя, завязли в глине. Олени смешались, лезли друг на друга, часть кинулась обратно к морю.

– Бей, пока они в грязи! – орал Авдей. – Бей, мать вашу, чего смотрите!

Раздалось несколько выстрелов из ружей, Трофим с Вороной едва успели пустить по стреле, как мужики с копьями и ножами побежали к раненым и завязшим животным. Бо́льшая часть оленей развернулась и помчалась берегом моря.

Добили. Выволокли из грязи в тундру, сами, как чушки, вывозились в жидкой глине, стекающей из таявшего бугра. Три оленя и теленок лежали на траве, еще несколько, явные подранки, уходили вслед за сородичами.

Достали табак, трясущимися руками чиркали кресалами, прикуривали друг у друга.

– Ты чего же полез? Терпежу не хватило? – Ворона вытирал травой грязную окровавленную стрелу. На Авдея не смотрел.

– Тебя бы послушали, и этих бы не взяли! – Авдей, блестя довольной красной мордой, счищал грязь с сапог. – Там их и надо было бить! Пока увязли!

– И-и-эх! Четыре зверя всего! – криво ухмыльнулся промышленник. – В кучу стреляли, по одним и тем же! Ты, Авдей, на промысле с голоду помрешь!

Теленка тут же сварили в двух котлах. Разделанные туши, вымыв морской водой, загрузили по большим карбасам. Прилив заканчивался, надо было уходить, но не было Саввы. В добыче мяса он не участвовал, ушел берегом моря на самый мыс и теперь возвращался. Далеко еще был. Загрузились, три карбаса вышли из речки, ждали, плавно вздымаясь и опускаясь на волнах. Когда толмач явился, Данила отвел его в сторону:

– Я тебя предупреждал не ходить никуда?!

– Надо было пролив…

– Предупреждал?! – озлился Колмогор.

– Я пролив между островом и матерым берегом смотрел. – Взгляд Саввы был только слегка виноватый, но больше твердый. – Там в прилив можно пройти, зря мы его обходили!

– Ты меня не понял?!

– Понял.

Твердости, однако, в лице толмача не убавилось, пятидесятник это видел.