Ожидая тунгусов, простояли сутки. Нашли еще двоих убитых, положили в тень с другой стороны залома и закидали ветками. Хотели отвезти Маню на матерый берег, но не осмелились. Унесли в тундру, где он собирал ягоду. Глубокой могилы было не выкопать – вода выступала, так и положили в воду и завалили камнями. Крест поставили.

Савва, не отрываясь, с раннего утра сидел над чертежом устья. Уже в черновике все вышло очень похоже – мера везде была хорошо соблюдена. Михайла время от времени подсаживался и молча следил за быстрой работой чертежника. Пальцы у Саввы тонкие, ладонь длинная, не мужицкая, а перо держит уверенно, в парнишке уже ясно чувствовался добрый мастер. Савве и самому нравилось, как получается, но он недоверчиво косился на молчаливого кузнеца. У толмача на этот чертеж были большие надежды.

Савва расспросил раненого Адырчея про Анабар. Река впадала не в море, а в большую губу шириной десять верст, по этой губе до самой реки надо было подниматься от моря верст сорок-пятьдесят. Савва записывал и записывал, набросал черновой чертежик, Адырчей его одобрил. Сам тунгус в верховьях не бывал, но уверенно сказал, что река начинается где-то далеко, в тех же горах, что и Оленек, и гораздо богата соболем и оленями.

На следующее утро Данила, после бурных препирательств с Вяткой и Авдеем, настоял собираться – как раз заходил нужный ветер. Семен, переживая за отступных соболей, метался злой, как цепной пес, – винил пятидесятника, что отпустили молодого тунгуса.

Карбасы легко шли вниз по течению. Протока была широка, с версту, Данила держался середины – неожиданно напасть не могли. До моря было неблизко, и Данила ждал, что тунгусы явятся за Адырчеем, по его опыту иноземцы в таких делах никогда не обманывали. Внимательно осматривая берега, прошли верст двадцать, протока резко повернула налево, сделалась еще шире, впереди ясно обозначился морской материковый берег. К нему надо было идти узостями мимо островов. Приготовили оружие: берега низкие, тундровые, но с легкими лодчонками спрятаться есть где.

Пристали к охвостью большого острова и разожгли костры, собираясь обедать. Воду в бочки запасали, здесь она была еще пресная, и вскоре увидели на матером берегу вереницу оленей с всадниками и нартами.

От берега отделился берестяной челнок и направился к острову. Это был тунгус Амша. Причалил к берегу.

– Наш князь Белкоч, – Амша показал на другой берег, – прислал соболей по уговору. Хочет забрать своего брата.

Савва перевел.

– Что же он сам не приплыл? – Вятка спросил так ласково, что многие заулыбались, а кто-то из казаков и в голос заржал.

– Я здесь останусь, вы отвезете брата и возьмете соболей. Потом меня отпустите… – Амша с надеждой смотрел на Данилу и Савву и боялся глядеть на Вятку.

– Нет, пусть он сам сюда плывет, мы ему подарки от государя дадим. У нас есть ножи, топоры, бисер, какой хочешь… – продолжал хищно улыбаться Семен.

Все уже громко смеялись между собой, Вятка хотел и соболей, и еще князца в аманаты посадить.

– Не держи их за дурней, Семен! – нахмурился Данила. – Хороших ли соболей Белкоч дает?

– Сорок соболей, как уговорились. – Амша выбрался из лодки и достал из-за пазухи шкурку соболя.

Глаза Вятки, да и многих впились в дорогой мех. Рублей пять стоил, не меньше.

– Дай-ка сюда! – Авдей шагнул к берегу.

– Не тронь! – остановил его Данила. – Я сам их отвезу! Никита, Савва, садитесь в маленький карбас… раненого туда же!

Никто не двинулся. Не понимали пятидесятника.

– Они же за грабежом сюда пришли, Данила! Гляди, их сколько! – Вятка загородил Савве дорогу. – И вас перебьют, и ясыря упустим!

– Я здесь решаю! – Данила пристраивал на пояс саблю.

– Отступные соболя наши! Твое слово! – наседал Вятка.

– Соболя ваши, а решаю я!

– Пищаль брать? – Савва рылся в своей суме и не без тревоги смотрел на другой берег. Достал наконец, цепляясь стволом.

– Дай-ка ее мне!

– Она не заряжена. – Савва подал.

– И не надо. – Пятидесятник сунул оружие за пояс. – Никита, чего стоишь, обоих тунгусов на нос! Копье возьми, пищаль не надо!

– Ты что же, обоих ясырей везешь? – в один голос взволновались Вятка с Авдеем.

– Я знаю, что делаю.

– Мы на другом карбасе пойдем! Собирайся, ребята, куяки надевайте! – распорядился Вятка.

– Куда?! В два карбаса пойдем – они убегут! Мне с князцом говорить надо. Иван, достань-ка нож получше да бисеру фунт.

То, что делал Данила, было против всех правил. Вятка не знал, что и сказать, видя такое безрассудство, казаки у костра тоже неодобрительно гудели. Рассматривали немаленькую шайку иноземцев на другом берегу.

– Ну делай как знаешь… – Авдей, злорадно щерясь, сел на бревно и достал табак. – Убивать вас будут, выручать не поплывем!

Подошел Иван.

– Опасно, Данила… пищали возьмите! Ты и так ранен! – заговорил негромко.

– Такое ли у нас бывало, Ваня, грузитесь помаленьку, вернемся – сразу пойдем! Добрый ветер теряем! – Данила перешагнул через борт карбаса.

Отчалили. На носу сидел молодой Амша и лежал раненый Адырчей, нога у него раздулась, смотреть было тяжко. На середине протоки Данила заговорил с Саввой:

– С берега по своим стрелять они не станут. – Данила задумался, разглядывая отряд тунгусов. – Да и вообще не станут, скорее всего, отъедут. Отправим к ним малого… Если тебе одному придется к ним сходить, говори спокойно все как есть, мы ничего плохого им не хотим. Плывем на Анабар острожек государев ставить. Про свой чертеж не говори, все равно не поймут, только испугаешь. Скажи, что я тут всему голова, слово к ним есть.

Савва был так сосредоточен, что казалось, не слушает.

– Ты что, боишься? – Данила снова глянул на берег, до него оставалась сотня саженей – выстрел из лука. – Ничего худого не будет, делай, как я сказал.

– Если со мной что случится… – Савва твердо смотрел на пятидесятника, – пусть дальше Михайла чертеж чертит. Он осилит.

Данила не без удивления уставился на толмача. Промолчал.

Тунгусы, как и предполагал пятидесятник, сели на оленей и поехали в тундру.

Причалили.

– Далеко не уйдут. Скажи молодому, чтобы шел к ним, я хочу говорить с князцом.

Савва переводил. Амша кивал, но видно было – не очень понимает, что происходит. Раненый Адырчей с тревогой оборачивался на казаков, оставшихся на острове.

Поднялись на обрывчик берега. Тунгусы отъехали со всеми оленями, но человек пять пешие стояли в полусотне шагов. С пальмами и готовыми луками в руках. Амша пошел к ним, и они все вместе отправились к остальным. Разговаривали долго. Никита успел выкурить трубочку в карбасе, новую набивал. Посмеивался о чем-то с раненым, тот отвечал на тунгусском. Данила тоже закурил, улыбался на людей, нашедших общий язык:

– Видал!

– Никита знает по-тунгусски? – машинально спросил Савва, он по-прежнему был сосредоточен и думал о своем.

– Вряд ли… Ты чего какой? Никогда не договаривался, так-то вот?

– Договаривался… Все готовые чертежи и росписи в моем ларце, сбереги их, Данила.

В это время двое от тунгусов направились к берегу.

– Все добре, Савва, начертаешь свой чертеж. – Данила спустился к карбасу, вытащил из-за пояса пищаль и отдал Никите.

С Амшей пришел невысокий пожилой тунгус. Остановился, не доходя:

– Мы принесли соболей за убитого казака, отдайте Адырчея!

– Ты Белкоч? – спросил Данила.

– Нет, Белкоч там.

– Я хочу с ним говорить, мы без оружия.

– Белкоч не будет с тобой говорить, вы убили троих наших людей, один из них – его сын. Он хочет забрать своего брата Адырчея, поэтому дает соболей.

– Мы не хотели убивать его сына, вы сами на нас напали.

– Белкоч это знает. Он думал, вы – другие казаки.

– Мы пришли из Якутского острога, чтобы поставить острожек Великого царя на Анабаре-реке. Мне сказали, вас обидели люди с Руси, если вы знаете, кто это сделал, можете написать челобитную Великому государю, мы вам поможем. Белый царь даст свой справедливый суд, виноватых сыщут, и вы снова сможете жить под его защитой и приносить ясак.

– Казаки, которые нас погромили, громко смеялись, когда мы говорили им про милость вашего царя.

– Если вы пожалуетесь, царь накажет ваших обидчиков.

Переговорщик молчал. Посмотрел в сторону сородичей.

– Белкоч пришел за братом. Мы положим соболей там, – он показал в сторону на мыс берега, – ваш толмач посмотрит, вы отдадите брата и заберете соболей. Мы не обманываем, не обманывайте и вы.

– Хорошо, – согласился Данила. – Передайте Белкочу, что я хочу с ним поговорить… Я могу пойти один. – Данила думал о чем-то, глянул на Савву, но ничего не сказал. – Никита, веди сюда Адырчея.

Никита стал помогать раненому – тот совсем не мог наступать на опухшую ногу. Вылезли из карбаса, Никита взял тунгуса за пояс, Адырчей – казака за шею, и они выбрались наверх. Тунгусы не осмеливались подойти к сородичу.

– Берите! – разрешил Данила.

Тунгусы обхватили Адырчея.

– Идите! Соболей сами принесите, раз боитесь… Но сначала послушайте. Меня зовут Данила Колмогор, я царский пятидесятник. Если князцу Белкочу понадобится моя помощь, он может найти меня. – Данила обвел тунгусов прямым честным взглядом. – Мы никому не хотим зла, Великий Белый царь добрый и справедливый, он берет всех тунгусов под свою царскую руку и разрешает вольно жить в его государевых землях, где и как хотите. А нам, казакам, его холопам и служилым людям, приказал с ласкою с вами быть, не обижать и не насильничать, ничем с вас не корыстоваться. Такой указ Великого царя всем казакам дан, а кто против того указа поступает, того государь лютой смерти предает! И вы, иноземцы, и мы, казаки, – все государевы холопы, мы ему оружием служим, вы ясак даете. Если кто из тунгусов ясак давать не станет или служилых и промышленных людей грабить и бить начнет, тому тоже смертная казнь безо всякой пощады! Таково жалованное государево слово всем иноземцам – ясачным людям Великого государя царя Михаила Федоровича, чтоб вы, иноземцы, жили под его царскою рукою неотступно и ничего ни от кого не боялись.

Савва закончил переводить.

– Подай им, Никита, нож да бисер… Ну, ступайте! Мы здесь подождем.

Тунгусы заковыляли с раненым по кочкастой тундре, навстречу им повели оленя.

– Сейчас сам Белкоч явится, попомните мое слово. Дай-ка, Никита, твоего табачку злого! – Данила был доволен, как все складывается.

– Добрые у них соболя, Данила. – Никита подставил кисет пятидесятнику. – Поторговать бы с ними…

– Главное – их сейчас от войны отвернуть. – Пятидесятник прикурил. – Сами соболей привезут, наменяешь. Зимой на Мае-реке так же было, всем соболей хватило.

Никита согласно кивнул и завязал кисет. Тунгусы долго стояли кучей, наконец стали садиться на оленей. Один отделился и направился к казакам. Это был Амша. Привез вязку соболей. Потом достал из-за пазухи еще трех.

– Это тебе, казацкий начальник. Наш князь Белкоч посылает. – Амша улыбнулся впервые за все время.

– А чего сам не приехал? – Данила с поклоном принял подарок.

Амша замялся, посмотрел в сторону соплеменников и шепнул в ухо Савве:

– Он ранен. Он не велел говорить.

– Я тоже ранен…

– Он в голову ранен, язык его не слушается. Князь Белкоч спрашивал, как тебя зовут.

– Данила Колмогор.

Вятка получил отступных соболей, перебрал внимательно и спрятал. Не сплутовали тунгусы – соболя были добрые. Кислая его морда подобрела. Подсел к костру. Данила с Саввой и Никитой ели из котла разварившуюся оленину.

– Зря хлопчика отпустил, Данила, в хозяйстве сгодился бы. У меня на Омолое двое парнишек в ясырях жили да девчонка… Ничего, работящие.

Данила ел молча, не обращал внимания.

– И не бегают они у тебя? – Никита подцепил ножом кусок мяса.

– Я на них цепи надеваю, не больно-то с ней побежишь.

– Хорошо ли на людей цепи вешать? – Данила бросил мосол в сторону и вытер жирные губы.

– На иноземцев? – Семен продолжал довольно и даже ехидно, поперек Даниле, улыбаться: – А как же? На собак-то вешаем!

– И баба у тебя как собака? – ощерился Никита.

– И она. Все они такие.

– А ты сам? – спросил Савва.

– Чего я?

– Ты же у воеводы на цепи сидел!

– Так воевода посадил! – Семен начинал яриться на Саввину усмешку. – Ты кто такой, чтоб меня спрашивать!

– Значит, для воеводы ты – собака! – заключил Савва со спокойным презрением.

– А чего ты так смотришь?! И ты посидишь – на то он и воевода! Али ты себя выше него ставишь?!

– Ну будет! Садись по карбасам! – Данила встал, прекращая спор, вытер нож пучком травы и сунул в ножны.

Река выбралась в морской простор, и вскоре начались мели, Данила высылал малые карбасы вперед, чтобы искали промоины, но двигались медленно, и в конце концов оба больших, тяжелых судна прочно засели. Надо было ждать прилива.

Кто-то завалился спать, другие расселись с делами. Кузнец у очага лил в пулелейке свинцовые шарики каждому в размер его ствола, потом взялся за Юшкину пищаль. Когда дрались с тунгусами, со страху, видно, Юшка засыпал в нее сразу два заряда, ствол и порвало. Казачок сидел рядом.

– В Якутском я бы тебе новый ствол отлил. – Кузнец был рад привычной работе.

– А винтовой ствол сделал бы?

– Можно и винтовой, чего там сложного.

– А карабин, легкий, как у Данилы? С ударным замком?

– И это можно, в Москве мы их много делали. Четыре рубля с полтиной стоили, здесь-то рублей шесть будет! – Михайла морщился, прикидывая, что же делать с рваным отверстием.

– Добрый карабин у Данилы, – согласился Юшка. – Да ствол меньше аршина… Далеко ли бьет? Не знаешь?

– На четыреста шагов человека угробишь.

Савва подсел к Даниле с Иваном.

– Вот что получилось! – Он разложил прорисованные набело чертежи.

На нескольких листах была береговая линия моря от устья Лены до Оленька. На отдельном – устье Оленька.

Прибрежные хребты нарисованы желтой охрой, тунгусское стойбище – красной киноварью. В важных местах были обозначены глубины, характер грунтов на дне и даже высота приливов. Некоторые надписи были размером с клопа, а читались ясно. Поморы не без ревности сличали рисунки с тем, что осталось в их памяти кормчих. Начертано было очень точно, с одного взгляда все читалось, даже глупая досада засвербела, что не было у них такого чертежа раньше.

– Добрая работа! – осторожно похвалил Иван, косясь на Данилу. – Я такого еще не видывал.

Казачий пятидесятник все рассматривал подробный чертеж.

– А это что же, торосы, что ли? – Данила ткнул пальцем в каменную гряду, за которой они отстаивались, крохотные льды на чертеже так и лезли друг на друга.

– Это Михайла изобразил. Хорошо рисует.

– Михайла – на все руки, – одобрил Иван. – Вишь ты!

– Похоже на дело. – Данила поднял взгляд на толмача. – Дальше ходом пойдем, мерять некогда будет.

– Мне теперь времени немного нужно…

– Неделя до Семенова дня осталась, – продолжил свою мысль Данила, – скоро река вставать начнет. Месяц у нас есть, не больше.

– Опять ты наперед загадываешь, Данила! – Иван недовольно отвернулся, крестясь. – Накаркаешь, она и через неделю встанет! Айда ужинать!

– Пойдем! – поднялся и Данила.

– Данила! – остановил его толмач.

– Что?

– Нельзя не мерять! Мы уже здесь!

– Пойдем-пойдем, я люблю упрямых, возьму тебя с собой на следующий год, черти сколько влезет!

– Куда же ты собрался?

– Придет время, узнаешь.