У берега стояли два новых карбаса. Шести с половиной и семи саженей в длину и больше сажени в ширину. Маленький карбас с коча казался возле них детской игрушкой. Все было готово, паруса подвязаны к реям.

Казаки заканчивали погрузку, последние вещи переносились и рассовывались по судам. Обжитое место, где плотничали почти две недели, опустело. Только костер еще дымил.

Мужики стояли, поджидая, когда Тихон разложит свои причиндалы. Наконец сняли шапки. Монах начал читать. Крестились, кто широко, кто пожиже, каждый о своем думал, но все вместе – о том, что ждет их на море, которым предстояло идти неведомо сколько. Скорее всего, все теми же льдами, что забрали их большое судно. Как дальше Господь распорядится? Пособит ли или и эти заберет?

Была середина августа, по утрам уже морозило, светлые ночи наливались тьмой на глазах. Ворона с Трофимом опаздывали к началу промыслового дела, Вятке надо было ставить жилье и амбар – ясно было, по снегу придется рубить. Данила с Иваном, не сговариваясь, просили Николу Угодника о добрых попутных ветрах, Василий привычно крестил лоб, сам думал, будут ли поспевать старые карбасы за новыми большими. Савва отстал от чертежной работы и теперь пытался думать о том, зачем сюда пришел, но в голове было пусто. Добывать смолу было проще, у него и сейчас все руки были в смоле.

Отчалили. У Данилы на двух парах весел сидели Василий с Иваном и Савва с кузнецом, улыбающийся чему-то Тихон пристроился на носу. В другом новом карбасе поместились вяткинские. Пробовали свежетесаные рукояти, устраивались удобнее, просторно было, гребцы не задевали друг друга. Длинные греби приятно скрипели, за кормой карбаса по гладкой поверхности оставалась ровная полоса с парными кругами. Мелкий дождичек пощипывал воду.

– Нигде не течет? – спросил кочевой уставщик, вертя головой по бортам.

В голосе его, однако, была уверенность, что он и сам все знает. Лодки два дня уже как были спущены, мелочи доделывались на плаву, нигде никаких течей не было.

– В носу маленько сочится… – раздался спереди сиплый голос Тихона.

– Сочится – не беда, замокнет! – Василий даже не обернулся. – Тяжелый, а легко идет, так, что ли, Ваня? Ты скрипел, что коч лучше?!

Все были довольны, дело было сделано.

– Семь-то саженей! – улыбался Иван. – Такой карбас что твой коч, он и на море хорош будет!

– Легко пошел! И груза не чует… – Поморская душа Данилы ревниво прислушивалась к ходу нового, хорошо груженного судна.

– Чего ему тот груз… – начал было Василий, но застыл, наблюдая удаляющееся судно Семена Вятки. Скинул с плеч армяк. – Глякось, Данила! Озоруют! Спытаем их!

Данила обернулся на берег, там Трофим с Вороной только оттолкнулись на малом карбасе.

– Бог с ними, Вася. – Пятидесятник следил за уходящим судном. – А хорошо идут!

– Догоним! – настаивал плотник, скидывая и рубаху. Рожа у него была как у гончей при виде удирающего зайца. – Наш ловчее будет! Давай, Данила, чего ты!

– Давай! – кивнул Колмогор.

Подналегли. Приноравливались друг к другу.

– И-и раз! – негромко начал пятидесятник. – Помалу добавляем! Савва, не заглубляй!

Вскоре весла стали работать ровно, с одним всхлипом выходили и так же захватывали темную воду.

– И-и раз! Хорошо бежим!

Карбас Вятки стал приближаться. Семен, сидящий на сопце, обернулся, сказал, видно, что-то своим. Там раздался смех, кто-то засвистел на разные лады так, что из-под близкого берега с кряком вылетели затаившиеся утки. Стали слышны равномерные крики Семена, он то и дело оборачивался.

– И-и раз! Лихо прем, ребята! Нагоняем! – тихо посмеивался Данила, качаясь в такт гребле. – Молодец у нас уставщик! Ай, молодец! Не карбас! Лебедь!

– Еще маленько – и взлетим! В четыре крыла-то! – благодушно улыбался Михайла. Он, кажется, был единственный, кто участвовал в состязании ради товарищей. Не для победы, а для общей радости.

– Еще наддай, Ваня! – Василий, пока строил, все время ходил в одних портах – по загорелым узлам мышц катился пот, смешанный с дождичком. – В зад им целься, Данила!

– Там тоже не девки сидят! Шустро идут!

Тихон на носу все глядел вперед, обернулся радостно на гребцов. Непонятно, за кого радуется, за убегающих или догоняющих. Савва, зная, что слабее других, греб молча и сосредоточенно, даже не улыбался.

– И-и раз! Кто устал, давай сменю! – Глаза Данилы горели.

Гребцам уже были хорошо слышны крики Семена и плеск гребей. Вода весело и громко бурлила за кормой. «И-и раз!» – мешались голоса Семена и Данилы.

Вдруг на передовом карбасе раздался треск, судно стало забирать влево, послышался мат и хохот. Карбасы поравнялись.

– Шабаш! – крикнул Данила. – Чего стряслось?

– Васька, растудыт твою мать! – Семен встал, бросив сопец. – Греби-то говенные натесал! Ванька Губарь сломал! Как есть пополам!

Гребцы в его карбасе покатывались со смеху.

Иван Губарь, на голову выше других вздымавшийся из карбаса, неодобрительно и нервно разглядывал обломок, не понимая, чего смеются, другая часть греби свесилась за борт. Как раз на уключине не выдержала.

– Такому-то вепрю какую ни дай… – Василий подтянулся борт в борт, разглядел сломанную гребь и сбросил ее в воду. – Запасную берите!

Подошли две другие лодки.

– Все, дальше не разбредаемся, вместе идем. – Данила помолчал, оглядывая людей. – Оружие наготове, объявятся иноземцы в лодках – сбиваемся в кучу, вы, Григорий с Трофимом, под наш борт вставайте! Без моего слова стрелять никто не смей! Я передовым пойду, потом Григорий на маленьком, ты, Устин, замкнешь. Немного у вас груза?

– Сдюжим, – спокойно кивнул Устин.

Данила, чтобы снова не попасть в морские льды, решил подняться вверх по течению до главного русла Оленька и оттуда искать самую западную протоку. Она должна была вывести к матерому морскому берегу.

Течение было небыстрое, протока то расширялась, становясь мелкой, и приходилось пропихиваться шестами, то делилась на несколько узких и глубоких рукавов, здесь шли ходко.

Время было далеко за полдень, по прикидкам Саввы, который снова достал свою книжицу, прошли верст двадцать пять. Все уже подустали, когда впереди открылось широкое место. Это и было главное русло – им навстречу текла большая река, зажатая двумя невысокими выветренными хребтами. Пятидесятник осматривался, где остановиться поесть. Сел за сопец и кивнул на противоположный берег.

– Данила, – попросил Савва, – давай на этом мысу встанем, пока едите, я сплаваю, посмотрю главную протоку. Она важная, вон сколько воды туда идет.

Данила глянул на мыс, заваленный деревьями и корягами, – не лучшее было место, только что дров много, – но согласился. Причалили. Подошли другие карбасы.

– Чего здесь-то? – Маленький Вятка спрыгнул на берег, борт ему почти по плечо был.

– Толмач для своего чертежа глядеть должен.

– Я думал, он уже забыл о нем.

– Я тоже… – Данила снял с плеча пищаль и прислонил к бревну. – Никита, Фома, поезжайте с толмачом! Да недолго, слышишь, Савва!

– Пусть кто помоложе, Данила! У меня спину ломает! – Фома уже снял один сапог и сидел с босой ногой.

Рядом с ним Юшка разжигал костер.

– Я пойду, Данила! – Кузнец вывалил охапку дров и отряхнул руки.

– Ты без оружия…

– Дай мне твою пищаль!

– Сумеешь?

– Хе-х, – весело усмехнулся кузнец. – Давай!

Михайла забрал оружие, повесил через плечо перевязь с зарядцами, мешочек с пулями привязал к поясу. Савва, готовый, поблескивал очками возле маленького карбаса – чернильница на шее, в руках книжица и лот для измерения глубин. Короткая пищаль за поясом.

Сварили густую кашу, поели с нежными солеными муксунами, похваливая Ермолая, напились взвару из ягод и привалились, кто где нашел. Дождик прекратился, как причалили, и теперь все подсыхало на глазах, солнце то и дело выглядывало из-за туч, и становилось совсем тепло. Данила в очередной раз вышел на самый мыс, вгляделся в просторы оленекского устья. Часа полтора прошло, а карбаса Саввы нигде не видно было. Вернулся.

– Нет их? – Семен разлепил сонные глаза. Сел, потягиваясь. – Мы что же, теперь все время так будем? Колгота одна с твоим толмачом.

– Иван, поезжай разыщи их, мы помаленьку матерым берегом пойдем. Догóните!

Иван с Ермолаем и Василием уплыли. Карбас был тяжелый, но разгружать не стали. Данила снова вышел на мыс. Провожал взглядом лодку с Иваном, сам с досадой думал над Саввиной работой. Вроде и небестолковый толмач – этого нельзя не признать, но замыслам Данилы, да и общему делу Саввина мешкотня сильно досаждает. Время уходит, осенью вовсю уже попахивает, морошка в тундре начала осыпаться, листья на тальниках все желтые, а где-то и облетели.

Данила, соображая, как они пойдут дальше, направился к костру. Унимал себя от раздражения, что приходится ждать… и тут услышал крик. Обернулся – краем залома скакал Маня Кишка. Спотыкался о кочки, снова вскакивал и орал не своим голосом. Наперерез ему вдоль залома, ловко перескакивая через торчащие стволы, бежало несколько иноземцев. Данила кинулся к карбасам.

– Подымайсь, ребята! Тунгусы! – заорал и почувствовал, как стрела ударила в руку и в бок и застряла в армяке.

Он выдрал ее на ходу, понял, что только оцарапало. У костра забегали мужики, истошно заорали привязанные собаки. Тунгусы подобрались к ним, обходя залом с двух сторон, но неожиданно напасть не успели, их увидел Манька. Сверху залома тоже притаилось несколько человек, эти и стреляли из луков. Данила присел к залому, прячась за навалом деревьев. Из карбаса грянул выстрел с облаком дыма, вскоре второй, потом Вятка выпалил над самым ухом Данилы и стал снова заряжать пищаль. Колмогор только тут вспомнил, что отдал свое оружие, схватил копье Вятки и, пригибаясь от стрел, кинулся к прибрежной полосе песка, откуда с криками наседала основная орава тунгусов. Мимо него, не обращая внимания на урчащие стрелы, пробежал Вятка. Припал на колено и выстрелил в нападавших. Две стрелы попали в десятника. Одна в сапог, другая отскочила от приклада пищали. Семен привалился рядом с Данилой, выдрал стрелу из сапога и стал засыпать в ствол пороховой зарядец. Ни страха, ни суеты не было в его руках.

Из карбасов на всю реку гремели выстрелы Авдея, Юшки и Фомы. Трофим с Устином, приготовив луки, прятались за заломом, выглядывали тунгусов, что засели наверху. Ворона запихивал свою собаку под торчащие бревна, пес вырывался, наконец он привязал его коротко и вложил стрелу на тетиву лука.

– С той стороны смотрите! – крикнул им Данила.

Рядом с длинным копьем затаился немтырь Иван Губарь. Ждал появления тунгусов от берега, их крики и визги раздавались в десятке шагов, за навалом деревьев. Боялись, видно, прятались от выстрелов с карбасов. Глаза немого чуть безумно, но и весело поблескивали. С карбасов грохнули два выстрела вместе, дым поднялся, опять маленький Вятка бесстрашно вывалился на открытое, под стрелы, и выпалил в прятавшихся. И тоже окутался белым дымом. К Даниле подсел Устин Петров:

– Те побежали, Данила… Бог с ними или ловить будем?

Данила не успел ответить, он только теперь увидел Тихона, тот стоял на виду у всех лицом на восток и молился, осенял себя широким крестом и клал поклоны. Ни на нападавших, ни на своих не обращал внимания. Ни выстрелов не слышал, ни стрел не видел…

– Тихон! – сначала зашипел, а потом и заорал пятидесятник.

В это время Губарь страшной, сутулой и косолапой горой выкатился из засады, пролетел мимо монаха, едва его не сбив, и исчез за заломом. Данила бросился следом. Тунгусы убегали по неглубокой воде вдоль залома, кто-то хромал, одного раненого тащили под мышки. Данила не успевал за Иваном, тот летел босой, разбрасывая воду, и что-то мычал в запале: «Ы-ы-ы… ы-ы!» Убегавшие в последний момент бросили раненого, но Иван, перескочив через него, настиг крайнего и ткнул копьем под ноги. Подбежал Данила. Тунгус сидел в воде, закрыв руками голову. Рядом – короткая пальма, лук и почти пустой колчан. Губарь счастливо и возбужденно мычал, указывая Даниле на мокрого тунгусского мужика: поймал!

Собрались у костра. Связали пленников. У Данилы была порвана рука ниже плеча и крепко оцарапан живот – рукав и весь низ рубахи в крови. Тихон нарвал тряпиц, посыпал раны какой-то древесной трухой, смешанной с золой, перемотал пятидесятника. Сверху на тряпицы дегтя налил. Потом перевязал Вятку, у того стрела слегка порвала голень, в драке он этого не заметил, теперь же с досадой разглядывал сапог, испорченный тунгусской стрелой, внутри все было мокрое от крови. Правая сторона морды Семена была черной от пороха. Остальные были целы, кого-то только слегка поцарапало. Борта карбасов были утыканы стрелами с костяными и железными наконечниками. У раненого тунгуса пуля прошла сквозь ногу выше колена. Тихон перевязал и его.

– На заломе один упокойник должен быть, прямо в грудь ему попал. Заберись, что ли, Юшка, погляди! – Семен встал, опираясь на палку, осторожно пробовал ногу. Целая была нога.

– Ну его! – испуганно и зло перекрестился Юшка, его глаза еще были шальные от нежданной кровавой драки.

– И то правда, вороны найдут!

– А Маня-то где? – вспомнил Данила начало боя.

Маня лежал сразу за заломом. Не дышал уже, лицо утонуло во мху. Две стрелы торчали из спины, одна, смертельная, глубоко вошла в шею.

– Манька! Ай-я-яй! – Юшка растерянно вздел руки, увидев мертвого товарища.

Устин присел и стал вытаскивать стрелы. Рассмотрел острые наконечники:

– Наши стрелы… русская рука ковала! И огненного боя не сильно боялись – битые тунгусы-то!

Принесли Маню к становищу. Тихон опустился на колени, закрыл теплому еще покойнику глаза, отряхнул лицо от мха и сложил руки крестом. Он делал все буднично, со спокойным лицом, почти с улыбкой ухаживал за Маней. Глаза убитого медленно открылись, сначала в щелочку, а потом и совсем. Тихон терпеливо прикрыл их одной рукой, другой поправил растрепанные волосы покойника. Подошел Устин, присел и маленькими палочками закрепил веки, чтобы не открывались.

Тихон кивнул благодарно, застыл, собираясь с мыслями. Перекрестился и все так же легко, словно что-то рассказывал Мане, начал читать. Лицо светлое.

Юшка, потрясенный, стоял рядом, крестился машинально.

– Он мужик безобидный был, – сказал тихо то ли самому себе, то ли Тихону. – Царствие Небесное! Ягоды пошел набрать для взвару…

– Царствие Небесное! – крестились и остальные.

Из-за мыса показался тяжело груженный карбас, гребцы себя не жалели, Иван, с пищалью в руках, стоя рулил сзади. У Василия с Ермолаем тоже оружие наготове, возвращались, услышав выстрелы. Савву нигде не видели.

Вятка, одна нога в сапоге, другая голая, обмотанная тряпицей, сквозь которую проступила кровь, допрашивал тунгусов.

– Кто такие? – орал в полный голос на жену.

Настасья стояла спокойная, а пленники пригибали головы. Они были голые по пояс, в одних ровдужных штанах. Раненный в ногу был постарше и мордатый, другой – молодой парнишка, лет пятнадцати-шестнадцати. Настасья перевела.

Тунгусы молчали, переглядываясь.

В карбасе, услышав громкие крики отца, заплакала девочка. Звала мать.

– Чего молчат? – опять заорал Семен и ткнул мордатого палкой в перевязанную ногу.

Толмачка что-то спросила. Раненый стерпел боль и коротко ответил.

– Говорит, издалека пришли.

– Откуда? Кто у них князец? Ясак платят?

Подошли Данила с Иваном. Пленные молчали.

– Ну-ка, Губарь, сними с них портки да разложи их косыми рожами в землю-матушку! Руки замотай!

Немой мыкнул согласно и легко все сделал, тунгусы не сопротивлялись, опасливо поглядывая на великана, они были ему по грудь. Семен, прихрамывая, выбрал головешку в костре.

– Держи толстого!

Иван покрепче прихватил раненого. Семен уверенно, со знанием дела, будто лечить собирался, приложил горящий конец к спине, пленник взвыл, запахло паленым мясом. Молодой забился, пытаясь отползти, Семен и ему приложил.

Настасья заговорила с ними сама. Тунгусы отвечали односложно. Семен, кряхтя от боли в ноге, достал из костра новую горящую головешку, поднес к лицу молодого.

– Говори, блядский сын! Сейчас морду испоганю!

Тот зажмурил глаза, заговорил быстро, обращаясь к своему соплеменнику. Семен обжегся сам, бросил деревяшку в костер. Тунгусы что-то говорили между собой. Молодой явно боялся мордатого. Семен это и без толмачки понял.

Девочка в карбасе перебралась на нос и опять стала звать мать.

– Надо их на дыбу поднять! – Авдей сидел чуть в стороне и покуривал трубку.

– Не надо, молодого я себе в боканы[70] оставлю… – Семен достал нож с пояса. – Верти, Ванька, этого борова на спину!

Немой не понял.

– На спину его, – показал руками Семен, – яйца резать будем.

Губарь перевернул. Тунгус глядел с тревогой, Губарь тоже. Данила курил, не вмешиваясь, Иван же Лыков ушел, чтобы не видеть всего этого. Остальные помалкивали, но смотрели с любопытством. Неподалеку Тихон отрешенно и негромко читал молитвы над Маней.

– Стягивай с него порты! Настасья! Мудя сейчас резать буду! Скажи ему! – Вятка показал, где именно это находится. – Они, я чую, ему больше не нужны!

– На себе бы не показывал, Сеня! – ощерился Фома Черкас, ему все это было не в новость и весело, на Дону еще и не так пытали.

Настасья спокойно глядела на обнаженного мужика, перевела. Семен царапнул лезвием по гладкой ляжке. Мордатый завращал глазами, выгнулся, пытаясь увидеть, что делает Вятка. Молодой заговорил вдруг бурно.

– О, – ощерился Семен и еще раз провел ножом по низу живота тунгуса. – Яйца-то всем нужны! Чего говорит?

Молодой стал отвечать на вопросы. Потом и мордатый. Их усадили спиной к толстому бревну. Дали воды.

Тунгусы оказались с далекой реки Хатанги, из рода шелягов. Бо́льшую часть их семей погромили бородатые люди, что пришли из Мангазеи, было несколько драк, и многих женщин и подростков казаки забрали в ясыри. После этого часть тунгусов откочевали с Хатанги в другие места, а мужчины отправились следом за казаками, пытаясь вернуть женщин. Казаки шли в сторону Анабара-реки, по пути соединились с другими казаками, и их стало много.

– Сколько? – подал голос Данила.

– Два десятка или больше, с ними наши женщины… – пояснил молодой. – Они на Анабаре остались.

– А вы как здесь оказались?

Молодой замялся, поглядывая на товарища.

– Шли к родичам. За помощью, – ответил осторожно.

– Чего же на нас наскочили? – спросил Авдей.

Тунгусы молчали, переглядывались.

– Надо было по-людски подойти, мы вас хлебом накормили бы, подарки от государя дали бы. Вы ясак-то платите? – начал было Вятка сладким голосом.

– Далеко отсюда до Анабара-реки? – перебил его Данила, неторопливо набивая новую трубку.

– Верхом на оленях четыре дня идти… – Молодой подумал, воображая дорогу. – Или пять.

– Сколько вас всего?

– Три десятка, – показал на пальцах молодой.

– На оленях или на лодках?

– На оленях, лодки-берестянки тоже есть.

– Скольких промышленников вы уже ограбили? – Данила по-прежнему был спокоен.

Тунгусы испуганно завертели головами.

– Лучше сами говорите, а то нашего шамана позову! – Данила кивнул в сторону молящегося Тихона. – Здесь напали, потому что наши товарищи уплыли? Вы за нами следили?

Молодой кивнул. Данила говорил строго, но без вражды и вызывал у него какую-то надежду.

Постепенно выяснилось, что тунгусы несколько дней готовили нападение, целый день ехали за казаками на оленях и, боясь, что те совсем уплывут, решились налететь здесь.

– Зачем напали? Оружие нужно? Куяки? – подскочил к ним Вятка. – А может, соболя? Казна государева?

Тунгусы молчали.

– Отвечай! – Семен замахнулся на мордатого.

– Не бойтесь. – Данила заговорил мягче. – Тебя как зовут?

– Амша, – ответил молодой.

– А его?

– Адырчей. – Молодой с уважением показал на мордатого.

– Он князец у вас? – встрял Вятка.

– Нет, он брат князца Белкоча, – ответил молодой и показал за реку, куда ушли нападавшие. Покосился на товарища. Тому, видно, было плохо, сидел, прикрыв глаза.

– Слушай меня, Амша, никто вас бить не будет. Мы – государевы люди, идем ставить острог. Кто великому Белому государю всея Руси подчинится и ясак платить станет, тот будет вольно жить на своих родовых землях под государевой защитой. Тому великий Белый царь свои подарки пришлет. Знаете про Белого царя?

– Мы три года платили ясак великому царю, – неожиданно заговорил раненый. – И этой весной соболей принесли в ясачную избу. Потом к нам пришли другие казаки, мы их не знали, и стали снова ясак требовать. Мы не дали, они стали из пищалей стрелять. Белый царь не защитил нас.

– А чего же вы на нас напали, мы же не те казаки?! – спросил, ухмыляясь, Авдей.

– Казаки все одинаковые! – Адырчей морщился от боли, но ненависти и презрения в глазах было больше. – Соболей за так берут, оленей, жен наших с собой уводят. Как нам жить?!

– Мы вас отпустим, идите и скажите вашим родичам, что великий царь не велит тунгусов побивать, а велит жить с ними в мире. А кто из казаков грабит и насильничает, тех царь жестокой смерти предает. Никого не милует.

– Молчи! – заорал Вятка на жену, начавшую переводить. – Ты чего несешь, Данила?!

– Государево слово им сказал!

– Зачем наврал, что отпустишь? Их положено в Якутский на суд везти – они Маню Кишку до смерти убили!

– Я бы отпустил. Они своим расскажут…

– Скажут, что убили казака, а их отпустили?! – уставился на Данилу Семен.

Данила молчал. Дело было непростое.

– У меня такое было, пришли и повинились. Просили, чтобы царю не рассказывали, что казака убили, соболей принесли и под ясак подошли.

– Ты из них все людей делаешь, а они зверьки, никогда не знаешь, чего от них ждать!

Данила молчал, разглядывал Семена, тот сейчас сам больше был похож на злобного зверька.

– В Якутском что про Маню расскажешь? – ярился Вятка. – Он ведь твой казак!

– Не отпустим – еще больше скопятся и преследовать будут, к берегу нигде не причалишь! – подал голос Иван Лыков. – Нас однажды целый месяц так пасли! Насилу ушли, а отряд был немаленький.

– Нельзя отпускать! – Авдей заговорил весомо, буровил взглядом мордатого. – Подумают, что мы их боимся. Надо рядом с Манькиной могилой обоих на колья посадить, чтоб знали, что им будет за убийство казака!

– Лучше посечь их до полусмерти… – поддержал Фома Черкас. – С ранеными за нами не кинутся.

– Я думаю отпустить тебя. Кто у вас старший? – спросил Данила раненого.

Настасья, не обращая внимания на мужа, перевела. Мордатый молчал, недоверчиво посматривая на пятидесятника.

– Мой брат, князец Белкоч. За вашего убитого мы головщину заплатим. Скажите – сколько?

В это время из-за мыса показался карбас. Причалили. Лицо у Саввы было виноватое и счастливое.

– Данила, мы промерили восточную протоку! Глубока по всему руслу! Кочами смело можно идти! – Савва на радостях не сразу увидел пленников. Замолчал.

Данила снова повернулся к тунгусам и Вятке:

– Нам сейчас не до них, Семен… Стеречь их, поить-кормить… И преследовать будут, правильно Иван говорит. Возьми с них отступную, и пусть идут.

Долго еще рядились. Решили раненого, как брата князца, оставить в заложниках, а молодого отпустить, чтобы принес выкуп.

Савва с Михайлой, сняв шапки, стояли возле убитого Маньки. Тихон уже закончил читать, заворачивал икону Спаса в тряпицу.

– Не горюйте, он теперь с Господом.

– Как же его? – спросил Савва.

– Морошки пошел собрать… – спокойно просипел Тихон. – Суди, Господи, не по заслугам его, но по милосердию Твоему!

Ночевать остались здесь же. Вятка с Авдеем долго торговались с мордатым и наконец отпустили молодого. Василий снова тесал доски, только теперь Маньке на домовину. Выставили сторожей и легли спать в карбасах, промышленники с собаками устроились на берегу. У костра сидели немногие. Михайла достал свое вино, помянули покойника. Маня был казак никудышный и ленивый, но теперь об этом все забыли. Хорошее вспоминали, незлой был мужик. Василий тюкал топором, сшивая деревянными клинышками новое Манькино жилье:

– Вот и набрал соболей! Дети-то есть у него?

– Двое, малые совсем, в Енисейском… – качал головой Юшка. – На следующий год хотел бабу свою в Якутский выписать. Крепко он по ней тосковал…

Замолчали, рассматривая дородное Манькино тело с белой повязкой на лбу.

– Из-за меня на этом месте остановились… – В голосе Саввы не было обычного в таких случаях раскаянья. Спокойно сказал, сам думал о чем-то еще.

– Эти бумажки твои всем помеха… – Вятка выпил и подобрел. А может, подобрел, ожидая барыша от тунгусов. Маня числился не его казаком, да и хлеба лишнего не было – Манькина доля, как служилого человека, на государя отходила, значит, и делиться должна была между служилыми. – Чего туда поперся?!

– Ход с моря на Оленек начертал!

– А то его без тебя не знают! Что толку от твоего чертежа, если там льды?

– Был бы добрый чертеж, как раз этой протокой могли пойти! Почти месяц впустую потеряли!

Савва горячился, у него до этого был тяжелый разговор с Данилой. Тот жестко пригрозил, пока Анабар не найдем, больше ничего не разведывать. Сейчас Данила сидел молча, покуривал свою трубочку, от этого молчанья Савве было очень не по себе – ему запрещали работать.

– И коч бы не потеряли! – Савва встал от волнения и досады. – Эти чертежи – они навсегда, после нас придут сюда люди с Руси, они им нужны будут!

– Вот придут, пусть сами и чертят, – грубо перебил Авдей. – Нас государь послал таможенную избу ставить. Люди тебе указывают, как надо, а ты нам свои сказки мудацкие сказываешь!

– Не вам это решать! У Данилы в наказе про чертеж все расписано! Не можете вы против воеводы…

– Можем! – уверенно перебил Вятка. – Ты сопляк нам указывать, казаки, миром сойдясь, и воеводам бороды драли! Будешь перечить – песку в рубаху насыпем и в воду посадим[71]. – Семен, поблескивая пьяными глазами, оглядел всех в поисках поддержки. – А сами дальше поплывем!

– Остынь, Семен, язык-то без костей… – Данила поднялся. – Утро вечера мудренее.

Савва один сидел у костра. Вся его важная работа сегодняшнего дня была перечеркнута смертью Мани. Тут казаки были правы. Данилу Савва очень уважал. Пятидесятник был умный и справедливый, и кормчий такой, каких Савва не видывал… но тоже не принимал его стараний. Савва припоминал, как часто он бывал прав. Перед входом в Оленек он точно рассчитал положение судна, но Колмогор поступил по-своему, за что и поплатились. И Маниной смертью тоже.

Он достал свои последние записи. Этим измерениям в Тобольске цены не было! Он уже ясно представлял себе устье Оленька, оставалось только начисто вычертить. Ему, конечно, никто не давал такого заданья…

Собаки вдруг вскочили и залились лаем во тьму. С караула шел Никита Устьянец. Никита плавал сегодня с Саввой. Сел к костру, позевывая и доставая трубку:

– Чего не спишь? Завтра целый день веслаться!

– Никита, ты же видел протоку, что прямо к Лене ведет? – заговорил Савва негромко.

– Видел.

– Хороша она для судового ходу?

– Не знаю. Так-то – широка.

– Но мы же и глубины промерили!

– Ну да. А ты чего не спишь?

– Чертеж того пути очень нужен… – Савва пытался расшевелить Устьянца, но тот опять крепко зевнул. – Вот тебе он нужен был бы, если бы ты здесь на карбасе шел?

– Мне-то он на кой? Я казак… – Никита глядел на свою трубку, соображая: набить табаком или уж спать идти?

Савва поморщился с досадой на такую дурацкую простоту:

– Ты думаешь, казаку чертежи совсем не нужны?

– Коли воевода все будет знать, что тут делается, нам туго придется. У каждого своя корысть.

Никита говорил то, что и другие, Савва и на Лене слышал такое от казаков, многие воспринимали чертежи как покушение на их свободу. Даже и в нем самом видели лазутчика воеводы. Савва поморщился:

– А реку ясно начертать – некорыстно?

– Тебе, может, и корыстно, а нам что?

Савва замолчал. Казаков было не свернуть.

– А ты зачем сюда пошел?

– Послали.

– Мог бы и в другое место попроситься или в Якутском остаться, у тебя там семья!

– В Якутском скучно, начальники всякими службами теснят.

– А тунгусы? Вон Маню убили… А ты все равно пошел. Почему? – настаивал толмач.

Никита спокойно покуривал.

– Тут надо мной нет никого, а тунгусы – они тоже воли хотят. Поэтому и деремся.

– Так что же, ты за дракой сюда пришел?

– Данила справедливый, али не видишь: нас не теснит и к тунгусам зря не приметывается… – Он помолчал, глядя в огонь. – Разве тебе не любо, когда нет никого? Плывешь себе, поглядываешь, рыбы или мяса добудешь, так и сыт. На все – только Божья воля, мне такая жизнь по сердцу.