Утром встали на молитву. Рассветный ветерок зябко забирался под одежду. Монах поднялся еще в сумерках, соорудил аналой из чего пришлось и поставил на него Спаса Вседержителя. У него была только эта небольшая икона, в затертом медном окладе и такая старая, что лик Господа на ней едва понятен был. Мужики добавили своих походных иконок. Монах раскрыл следованную Псалтырь – книга у него тоже была одна, – перекрестился, кланяясь всем: миром Господу помолимся! И снова Тихона словно поменяли, строгий и собранный человек читал ясно и со всем глубоким смыслом. Мужики крестились так же. Дело предстояло важное, без живой Божьей помощи из этой кучи бревен у них за спиной ничего не сделать было.

Василий сам расставил работников. Кто-то носил бревна, которые плотник выбирал в навале деревьев, кто-то начал готовить большую площадку для работы и помосты под большие лодки. Укладывали и выравнивали опорные бревна из чернового леса, благо он тут же во множестве торчал из залома.

С топором ладили все, но плотник-уставщик уже к обеду точно знал, кто на что горазд. Его правой рукой стал неутомимый Устин Петров, умелыми были Никита Устьянец, Трофим Малек и, неожиданно для всех, балабол Юшка Пьянов. Григорий Ворона был с руками и с головой, а и себе на уме, на работу не напрашивался. То же и старый казак Ермолай, этот то и дело отходил проверить сети, а потом пластал добычу. Рыба шла хорошо, ее немало уже было подсолено, а еще больше распоротой сушилось на ветру и солнце.

Савва, Михайла и Тихон носили бревна. Какие-то из них плотник выбрал аж на другом конце залома. Спотыкаясь через кочки и поминая маму привередливого Васьки, тащили к будущему карбасу.

То же делали и Семен Вятка с немым здоровяком Иваном Губарем. Иван был страшной силы и больше чем саженного роста. Он вытащил из залома нужный ствол, Семен обрубил его тонкую часть и намерился встать под хлыст, но Губарь уже поднял толстый комель, и Семен повис армяком на сучке. Иван, чуть только крякнув, вздернул его в воздух сажени на полторы. Нес, покряхтывая, как на колодезном журавле.

– Ванька! Отпусти, блядин сын! – верещал Семен, пытаясь освободиться от сучка и дрыгая ногами в воздухе.

Немой и плохо слышащий детина шел, думая о чем-то своем. Все побросали работу и схватились за животы. Насилу докричался Семен.

К обеду площадка походила на настоящее плотбище, тесаная щепа валялась под ногами. Ровные, отторцованные топорами стволы лежали на подкладях, Василий углем намечал на торцах бревен толщину будущей доски, потом натягивал бечеву, углем же намазанную, и отбивал ровную черту вдоль всего дерева. Дальше в дело шли деревянные клинья. Обухом топора их забивали с торца и гнали через все бревно. Дерево трещало и рвалось по волокнам по намеченной черте.

Василий, голый по пояс, в одних портах, работал рядом с Данилой. У уставщика дерево лопалось ровно, с веселым хрустом, клинья пятидесятника шли неохотно, ствол не поддавался, и лопину, выправляя, все время приходилось прорубать сверху. Пот заливал глаза Данилы. Василий дошел до конца, от ствола по всей длине отвалился тяжелый горбыль, обнажая одну сторону будущей доски. Сел на бревно, хитро поглядывая на Данилу. Пятидесятник молча загонял обухом топора сразу три клина. Дерево было мокрое, рвалось туго.

– Зимой-то ловчее, мороженое дерево само лопается! – Вася с одобрением смотрел на муки Данилы.

– Года три уж не тесал, забыл… – оправдывался пятидесятник.

– Да нет, ствол у тебя старый да мокрый, а я свежую сосну колол, этой весной где-то ее вывернуло. – Василий все наблюдал за работой Данилы. – Клинья острее затеши, дерево тупой клин выталкивает, али не чуешь?

Из одного ствола выходила одна или две шести– и семисаженные доски, они были кривоваты и толще, чем надо. Пока это были только заготовки, их откладывали в сторону и брались за новое бревно. Распускать плавник было не то же самое, что заранее заготовленное живое дерево, но работников было много, к топору все были привычны, и дело двигалось. Укладка свежих заготовок росла на глазах.

Савву с Тихоном уставщик поставил топить смолу. Он не очень верил, что это удастся, но пошел вместе с ними, выбрал глинистый бугор на берегу и велел копать яму на его вершине. Сам и лопаты помог вытесать.

Савва не раз видел, как курят смолу, Тихону же и самому приходилось гнать. Выкопали яму в полроста, разожгли костер внутри, глина запеклась, но и растрескалась, замазали свежей и снова стали обжигать. Оба были как чушки, особенно монах в своей рясе.

К вечеру яма, воронкой уходящая вниз, была готова, борта затерты и обожжены. Василий принес саженную трубу, сделанную из расколотого ствола, осмотрел работу, кивнул одобрительно. Закопали трубу, один ее конец подходил к низу ямы, другой вывели под обрыв.

– Ну добре. – Василий еще раз внимательно все осмотрел. – Чего-нибудь да выкурим.

Савва с Тихоном поужинали и пошли за смольем.

Искали корни и нижние части смолистых деревьев, кололи мелко и носили к смолокурне. Солнце почти село, лютовавшие целый день комары тоже «наелись и пошли поспать», шутил Тихон. Наполнили яму, принесли в нее углей из костра; когда разгорелось, заложили все сверху приготовленными плахами и мхом. Воздух к огню перестал поступать, но жар оттуда шел, местами сквозь мох пробивались струйки белого дыма.

Сами смолокуры сидели у небольшого костерка. Взвар кипятили из спелой морошки и кислой еще белобокой клюквы. Ягоды много было кругом. Савва расспрашивал монаха о его жизни.

Осиротел Тихон в смутные времена. Таким маленьким, что совсем не помнил родителей. Подобрали добрые люди, довезли до ближайшего монастыря, где его и выходили. Так и рос при монастыре, был послушником у старца, переписывал служебные книги, старец же его и постриг перед смертью. Тихону тогда было шестнадцать лет, но благодаря простой мудрости духовного отца многое в его душе встало на нужный путь. С кончиной старца, неожиданно для всех, ушел из монастыря и Тихон.

– А здесь как оказался?

Тихон долго молчал. Костерок постреливал.

– Бог привел. – Монах поднял на Савву очень серьезные глаза.

Савва ждал продолжения, рассматривал чуднóго человека, но Тихон, кажется, сказал все. Савва не очень любил монахов, в его понимании они должны были быть почти святыми, а они были разные, много и совсем дурных людей, непонятно зачем надевших рясу. Дед Саввы не признавал это племя, всех их, не разбирая, считал бездельниками. Тихон был другой. Первым вставал на работу, выбирая самую тяжелую и грязную. Молитвами своими никому не докучал, пристраивался где-то в стороне от глаз. Иногда и работая молился, это видно было по его лицу, оно светлело, одновременно и строже, и мягче становилось. Он не был нелюдимым, хотя иногда и казался таким, но не из гордыни, а чтобы никого ничем не стеснять. Люди в их большом отряде были разные, когда Тихон начинал молитву, кто-то снимал шапку и присоединялся, а кто-то сидел кашу ел. Савва не раз наблюдал, как монах ждет своей очереди за едой, он всегда брал ее последним. Иногда и ни с чем оставался, молча, с благодарной, даже и веселой улыбкой отходил в сторону, словно сам того и хотел. И радость эта была настоящей, такую не изобразить, – видел толмач, предлагая ему есть из одной миски. Но инок, кажется, действительно хотел, чтобы ему ничего не досталось. Испытывал, что ли, себя?

– Бог везде есть, зачем так далеко идти…

– Везде, – кивнул Тихон и поднял на Савву ясные глаза. – Я думать о Нем люблю, а говорить не больно ловок. Здесь мы все к Нему ближе. Промышленники и казаки – народ и алчный, и звероватый, прости, Господи, а в этих пределах лоб крестят истово! На иного глядишь и завидуешь, как молится!

– Тебя же прогнали промышленники?

– Прогнали, – охотно согласился Тихон. – И вы прогоните. Когда люди гонят – это ничего, значит, дурной чем-то, вставай и иди. Молись Господу, чтобы Он не прогнал.

Он задумчиво ковырял палочкой в огне.

– Старца, отца моего духовного, как тебя звали – Савватий, он в день своей смерти заповедь мне шепнул: жить для Бога, Тишка, значит для людей жить! Люди – любимое творение Господа! Иди в мир! А сам он свою жизнь в монастыре провел, последние годы и вообще в скиту. Я по глупости и спрашиваю: что же, мол, мне и рясу скинуть? Нет, головой качает, монахом ступай, это твой крест! У тебя получится!

Савва глядел, не очень понимая.

– Вот и я тоже! – увидел его недоумение Тихон. – Ушел от братии, как было сказано, и всю жизнь один над тем думаю. Учусь людей любить, какие они есть, уважать всякую их жизнь, и пьяную, и разбойную… Как еще человеку поможешь? Господь о людях куда больше моего знает, а пришел пострадать ради нас, таких вот, мы ведь и в Его времена дурные были, видел Он это, а на крест взошел… – Тихон задумался, поднял грустный взгляд на Савву. – Пример Он нам дал, как жить, слугой нам стал, чтобы и мы друг другу служили, а не властвовали.

Солнце садилось за протоку, тихо было, рыба всплескивалась, или не рыба, а просто играла вода Оленька.

– Не рясой, но жизнью своей честной да служением кротким напоминать людям о Боге! Так я внял старцу Савватию, так и пытаюсь жить.

Савва внимательно вглядывался в Тихона: он и правда был инок, иной человек, со своим пониманием жизни, со своей мерой свободы человека, добра и зла, которая шла от глубокого и очень своего, ясно слышал Савва, виденья Бога.

– Не поймем друг друга, об этом думаешь? – прочел его мысли Тихон. – О том и старец мой наставлял: с людьми надо на их языке говорить. Слово книжное для непосвященных людей мутно, только жизнью своей путь Христа показать можно.

– Путь Христа – он для всех?

– Для всех, если жить в полную меру, что Он нам отпустил.

Савва пристально на него глядел, во взгляде было много вопросов. Тихон улыбнулся на свою неспособность объяснить:

– Старец разумел, что монах не в монастыре должен спасаться, но может быть вожем для людей.

Савва своим въедливым и трезвым умом не мог вообразить, как монахи стали бы вдруг руководить мирской жизнью. В Тобольске каких только монахов не насмотрелся – и пьяных, и дерущихся, и ворующих на базаре.

– Все свое дело делают, – продолжал рассуждать Тихон. – Казаки воюют, крестьянин землю пашет, монах же прямо Богу служит – душу человеческую в себе взращивает. Если крестьянин на сторону заглядится, то и борозда кривой выйдет. То же и у монаха, да плоды у нас другие. Без зерна человеку плохо, но как-то можно, без души – конец.

От балагана кто-то шел, спотыкался через кочки. Это был кузнец.

– Ну что, отшельники? Нагнали смолы? – Михайла присел к огню и стал раскуривать трубочку. – Васька вас хвалит!

– Не скоро еще, – ответил Тихон. – Только-только дым пошел.

Он кивнул на деревянную трубу под обрывом, откуда выходил белый пар. Под трубой стояла выдолбленная на скорую руку деревянная бадья для смолы.

– Ну-ну. – Михайла грел руки у костра. – Мерзну все время, старый, что ли, делаюсь? А ты что же, не мерзнешь? Дыр у тебя в рясе – как у бабы в решете. Отдай ее Ермолаю рыбу ловить.

– Старенькая, – согласился Тихон, ощупывая большую дыру на локте.

– У меня холстина есть на трое портов. Могу дать. Как раз на рясу хватит.

– У меня тоже есть, – поддержал Савва.

– А ты как же без портов-то будешь? – ухмыльнулся весело монах. – Смолу выгоним, починю.

– Там уже чинить нечего, бери, холст крашеный, добрый. Я у Семена наменяю, у него запасов на десять лет.

Тихон улыбнулся своими реденькими усиками, вроде и растерянно, но все та же ясная твердость была в глазах:

– Потерплю еще, спасай вас бог, ребята! – Он перекрестился, с благодарностью глядя на Михайлу. – Не скучно тебе здесь? Ты же первый кузнец в Якутском, кузни-то не жалко?

– Хм, – хмыкнул Михайла, подбросил в костер и серьезно посмотрел на Тихона: – Я в Якутском как корова жил!

– Как это? – не понял монах.

– Все в землю смотрел, Тиша, на небо и глянуть некогда было. А тут – вот оно!

Все вслед за Михайлой невольно подняли головы на начинающее вечереть небо. Оно здесь было везде, все, что не было плоскотиной тундры, было небом.

– Ты почему в Жиганском решетки отказался ковать? – спросил Тихон, внимательно глядя на кузнеца.

– Чего непонятного? – Михайла неторопливо и с удовольствием тянул из трубки. – Кабы их никто не ковал – их и не было бы.

– Ух-х! – Горячая радость вспыхнула на лице монаха. – Когда такого человека вижу – жить хочется!

– А когда не видишь – не хочется? – благодушно улыбнулся Михайла.

– Другой решетку скует… – Савва смотрел серьезно.

– Ясное дело, – легко согласился кузнец. – Скует, и его же за нее засадят!

Замолчали. Тихон задумчиво ковырял палкой в огне:

– Я прошлую зиму один жил среди тунгусов. Вот у кого ни замков нет, ни решеток, ни тюрем. И друг над другом они не властвуют!

Из трубы повалило гуще, Тихон поднялся и направился к обрывчику. Подставил руку, пощупал и понюхал пар. Довольно качнул головой.

– К обеду, бог даст, закапает. Смолой уже крепко пахнет.

На другой день начали тесать чистовые доски, работа уже была тонкая, поглядывали друг на друга, мастерством хвастали. Даже угрюмый Ворона разохотился. Кучи щепы росли под ногами. Василий с Устином тесали матицу – толстую килевую часть, с которой должно было начаться судно.

Кузнец навел[69] мужикам топоры, потом заточил инструмент уставщика. У Василия и было-то всего: напарья – бур для больших отверстий и несколько лучковых сверел, толщиной в палец, долото да скобель. Отнес Василию, тот попробовал ногтем остроту, кивнул одобрительно.

– Дай-ка и мне чего-нибудь потесать, – попросил кузнец.

– Умеешь?

– Управлюсь, поди…

– Коли баб голых выстругивает, уж доску-то сладит! – пошутил Юшка, распрямляясь от работы.

Уставщик глянул на заготовки. Они были разные, на дно толще, на верх бортов тоньше.

– Бери вон доски для навеса, да гляди, лишнего не снимай.

– Не боись! – Михайла выбрал самую корявую заготовку, зажал в бревно и, поплевав на ладони, приступил.

Работал кузнец тщательно, движения точные, доска после топора становилась ровной, хоть яйца катай. Время от времени кузнец отстранялся, прищурив глаз, и, как ножом, подрезал острым лезвием едва заметный бугорок. Небыстро получалось, но красиво, казалось, сама доска радуется, что досталась такому мастеру.

– Ты что, ее на икону тешешь? – подошел Устин.

– Чего? – не понял кузнец.

– Так до зимы тут просидишь… и срезать не надо – топор ударом ее заглаживать должен!

Он отстранил кузнеца и быстро и уверенно затюкал топором. Поверхность за ним оставалась не слишком ровной, в бугорках, но топор всюду гладко зализывал древесину, так что она поблескивала.

– Так вот. – Устин провел рукой. – Плесни на нее воды, она вся скатится! После топора доска воду не берет!

К вечеру Василий с Устином укрепили на матице носовую и кормовую кокоры, и стали понятны размеры карбаса.

– Ну что, ладно будет? – ревниво пытал уставщик Данилу.

Устин ходил искать стволы на мачты, облазил весь залом и на дальнем конце обнаружил свежие следы иноземцев. На трех лодках были. Похоже, собирались рыбу ловить, да не стали, грузила спрятали в заломе и обратно уплыли.

– Ну теперь все про нас знают! – злорадствовал Вятка. – Пересчитали нас, наши лодки…

– Скорее всего, – согласился Данила. – Надо было сразу к ним сходить.

– Смелость свою кажешь!

– Уймись! – отмахнулся пятидесятник. – Сходим завтра, Ваня!

– Айда, – кивнул Лыков не особенно уверенно.

– Сегодня ночью на двух карбасах надо идти! – напирал Вятка. – Мы с Авдеем сразу тебе предлагали!

– Зачем ночью? – не понял Василий. – А если они мирные?

– Были бы мирные, уже за вином пришли бы… – Авдей Паутов глядел со знанием дела. – Беглые они!

– Сказал, завтра схожу! – Данила взялся за топор и склонился над бревном.

– А если нападут? – Вятка завертел головой, ища поддержки. – Для драки хуже места не сыщешь!

– Отобьемся.

– Ты их плохо знаешь, Данила!

– С твое знаю! Василий, кто у тебя по тундре бродит?

Уставщик перестал тюкать топором:

– Березку ребята на вицу дерут да мох собирают.

– Далеко пусть не ходят.

– Они с пищалями… Знают, чай.

Молодые казаки Юшка и Маня, отсторожив всю короткую светлую ночь, спать так и не легли. Сидели у костра со сменившими их бывалыми Фомой Черкасом и Вороной. Старик Ермолай вылез из-под полога, закатал порты выше колена и отправился проверять сети.

– Сходить с тобой? – окликнул его Юшка.

– Сам управлюсь, – отмахнулся рыбак и вскоре скрылся за поворотом реки.

Юшка вышел к воде, глянул ему вслед, потом вверх по протоке. Вернулся к костру:

– Ермолай, вишь ты, не боится тунгусов. А мне боязно, так и кажется, по воде кто-то крадется.

– Тоже люди небось… – Ворона вешал котелок на огонь. – Я жил среди них.

– Давно в этих краях? – спросил Маня, щурясь от поднимающегося солнца.

– Ни Якутского, ни Жиганов еще не было. Я на Вилюе уже промышлял.

– И казаков не было?

– На Лене не было, да и промышленников было негусто – на любую речку садись.

– И как же иноземцы?

– Чем я им мешал? На обмен чего привезешь, они и рады. Что якуты, что тунгусы – честный народ. Топор, котелок или сковородка в избушке лежат – никогда не возьмут! Иной раз сидит, два дня тебя дожидается и дает соболя за котелок.

– Чего же теперь столько войны?

– Чего… Казаки сюда приволоклись! Ясак давай, поминки давай, а иному так и все давай! Кому такое любо? – Ворона задумчиво вытряхнул из бороды вчерашние стружки, рассмотрел их в руке. – Больно служилые до наживы горазды.

– На то он и казак! – одноглазо ощерился Фома.

– Только в Сибири служилых людей казаками зовут, в других местах они стрельцы! – подал голос Маня.

– Потому и зовут, что сюда вольный, казакующий люд подался. Значит – казаки! Как и на Дону, и по другим окраинам! Где воля – там и казаки!

– Вот на Дону али на Волге вы вольные… А здесь ты только зовешься казак, а такой же служилый – государев холоп! За грабеж-то, поди, тебя не пожалуют… – Григорий отвернулся и громко выбил нос. Вытер руки о порты.

– От тебя я не спросил! О государевой корысти он тоскует! Ты же первый тунгуса как липку оберешь! Вон вина бочонок с собой тащишь, а сам не пьешь!

Ворона зыркнул недобро, но смолчал. Фома же, попавший в Сибирь не по собственной воле, завелся:

– Я казаком родился! Не какая-нибудь голытьба пришлая! Ты чего про казацкую жизнь знаешь?!

– Где Ермолай-то пропал? – Юшка обошел строящиеся карбасы и, заслонившись ладонью от солнца, внимательно оглядел тундру. Вернулся. – Я в человека еще никогда не стрелял. Кулаками али дубьем, то другое дело, а стрелять не стрелял. Боязно мне, а ну как убьешь? Грех ведь – тоже люди!

– Чего же тогда в казаки записался? – Фома добавил в трубочку табаку и потянулся за угольком.

– Не знал, что на иноземцев пошлют. Думал, Якутский – городок, как и другие, служи себе. Я и тунгусов-то здешних никогда не видел, мне они как зверушки какие мнились…

– А ты, Манька, человека убивал? – Фома взял свою пищаль, открыл замок и стал прочищать запальное отверстие.

Маня нахмурился. Для него, как и для Юшки, это был первый большой поход в новые земли.

– То-то, тоже привычка нужна, иные так и не могут. – Казак насыпал свежего пороху на полку и поднялся. – Пойду гляну старого черта. Айда со мной, Юшка.

Дошли только до поворота, навстречу брел Ермолай. Высокий короб был полон рыбы, она выпрыгивала, казак матерился, собирал и снова цеплял лямку на плечо.

– Опять обрыбился?! – рассмеялся Фома.

– Хотел все в одну ногу вынести, чтоб не вертаться… – Ермолай тяжело дышал беззубым ртом, но глядел весело. – Ну и река, скажу вам, братцы! Гля, какие муксуны! Они в Якутском денег стоят, а тут – стеной прут!

Большой карбас в две пары весел ходко шел вверх по протоке. На руле – Данила, рядом Иван, на веслах – Савва с Никитой Устьянцем и Вятка с Авдеем. Последних Данила не хотел брать, но они настояли.

Солнце уже хорошо поднялось, легкий туман по воде стелился, было тихо и тепло. Савва не чувствовал особого страха, приходилось толмачить в разных делах, и он часто оказывался главным переговорщиком – тунгусы боялись сближаться, допускали к себе одного безоружного толмача. Собираясь, он подумал и не взял с собой пищаль. Данила с Иваном были в куяках и с пищалями, сабли на поясе. Вятка же с Авдеем при всем вооружении: пищали, копья и щиты – и в пансырях. У Саввы пансыря вообще не было.

Данила, на случай если иноземцы окажутся неясашными, вез государевы подарки, Вятка – полбочонка зеленого вина.

Вышли из их протоки, обогнули мыс и устремились вниз по течению. Вскоре на противоположном берегу примерно в версте показались островерхие чумы. Данила поднял руку, останавливая гребцов.

– Делаем, как я сказал, Семен! Если с луками на берегу встретят, даже кто и стрелу пустит… Оружие не поднимать. Подойдем на лучной выстрел, я говорить с ними стану.

– Может, нам и пищалей не заряжать? – недовольно спросил Авдей.

– Сказал, стрелять только по моему слову!

– Говорили, большое стойбище, а тут… – Семен, прищурившись вдаль, хищно рассматривал силуэты тунгусских жилищ.

Двинулись дальше. Все напряженно всматривались в приближающееся жилье.

– Что-то не дымит ничего… – негромко сказал Иван.

Когда до берега осталось с десяток гребков, Данила снова поднял руку. На стойбище никого – ни людей, ни оленей, ни собак… Ни дыма из остро торчащих кольями верхушек жилищ. И ни звука, только река легонько шумела за бортом. Лодка сплывала по течению, поравнялись с чумами. С каких-то из них было снято берестяное покрытие, другие были явно жилые. Большая рыба с громким плеском вывернулась недалеко от карбаса, напугала, казаки заматерились шепотом.

– Чалиться нельзя, – негромко сказал Вятка, сжимая пищаль. – Здесь могут быть!

– Лодок нет, а рыба висит… – Савва поправил очки и глянул на Данилу.

Пятидесятник, как и все, был слегка напряжен, зорко вглядывался в необычную картину. Две вороны поднялись с берега и сели на шесты одного из чумов. Разорались. Все переглянулись. Вокруг стойбища была плоская тундра, спрятаться негде, но Данила не приближался.

Причалили ниже стойбища. Проверили оружие и двинулись к чумам.

– Могли одни мужики остаться и засесть внутри, у меня такое было… – опять зашептал Вятка. – Надо для острастки по чумам пальнуть!

Подошли к ближайшему чуму на верный лучной выстрел, Данила остановился.

– Ждите здесь! – Он отдал свою пищаль Ивану. – Савва, айда со мной!

Пошли вдвоем.

– Не бойся ничего! Иди спокойно!

– Я не боюсь!

– Вот и ладно.

Пятидесятник остановился, достал кисет и стал набивать трубочку. Подмигнул Савве почти весело, чиркнул кресалом.

В стойбище никого не было. Вятка с Авдеем обшарили все чумы. Поротая и развешенная для просушки рыба была совсем свежей. Две берестяные лодки с прорубленными днищами валялись в кустах.

– Сбежали! – Вятка со злой рожей подошел к Даниле. – Пока мы собирались, они ушли! Вчера бы поплыли – как раз захватили бы! Упустил, Данила, неясашных тунгусов! За такое Урасов не пожалует!

– Никуда не денутся. – Пятидесятник словно доволен был, что никого нет.

– Теперь вперед нас весть полетит, что мы здесь! – ярился Вятка.

– И хорошо, мы сюда не с воровством пришли, под государеву руку их звать!

– Вон как они кинулись! От государевой-то руки. И чумы побросали! – ухмыльнулся Авдей. – Юколу и ту не заберешь… – Авдей снял одну рыбину. – Не заветрилась еще.

– Ничего здесь не трогайте! – перебил его Данила. – Пусть знают, что мы не грабим.

Вятка, хоть и был Даниле едва по плечо и глядел снизу вверх, как неумного рассматривал пятидесятника:

– Нескладно у нас с тобой получается, Данила, мне надо, чтобы они нас за хозяев признали, а ты чего? Так не пойдет!

– Поставим острожек на твоей реке, делай как знаешь… – Данила взял пищаль на плечо. – Пока меня будешь слушать!

– Это я еще в Якутском понял! Как хочешь, Данила, а отписку, как ты неясашных тунгусов по своей дурости упустил, я на тебя составлю! Сам и отвезешь воеводе.

– Составляй, не ты первый…

На плотбище вовсю шла работа, тесались доски, белый дым от смолокурни стелился над рекой, по тундре бродили сборщики вицы – целая гора выдранных с корнем тундровых березок лежала недалеко от помоста с карбасом. Часть из них распаривалась в котлах над огнем. Рядом был разложен на просушку белый мох.

Васята с Устином уже прикрепили нижние набойные доски. Они были важные, задавали обводы всему борту. Василий ходил вокруг, прикидывая, все ли верно пойдет дальше. Обсуждал что-то с Устином.

Приложили следующую доску, плотно притянули ее по всей длине деревянными клещами. Доски держались внахлест, верхняя заходила на нижнюю пальца на три, Устин переходил вдоль борта и сверлил сразу обе доски тонким лучковым сверлом. Отверстия получались часто – через вершок.

Василий готовил вицы, ругался на низкорослую тундровую березку:

– В лесу сейчас чего бы только не нашли, и можжевелового корня, и елового, да просто березки тонкой на вицы нарубить…

Он выбрал распаренную березку подлиннее, с нее уже были срезаны веточки и отростки корня, и, зажав клином в щель бревна, начал крутить ее вокруг своей оси. Кора разрушалась, показались светлые волокна, деревце на глазах превращалось в витую веревку. Плотник попробовал ее на прочность.

– На такой и удавиться можно! – улыбнулся.

Он присел к борту и начал вставлять получившуюся «нитку» в просверленные отверстия, связывая доски между собой. Словно сшивал, оттого и назывались суда такой постройки «шитики». Распаренное и скрученное деревце и его корень гнулись не хуже бечевки, Василий пропустил вицу через несколько дырок, в первую дырку забил сухой деревянный клинышек, плотно затыкая отверстие и зажимая конец вицы.

– Ну, Устин, садись с той стороны!

Устин встал на колени к просверленным доскам. В руках – заранее выструганный хитрый дрючок, им он поддевал и натягивал вицу. Василий со своей стороны забивал очередной смоченный в смоле клинышек, надежно сохраняя натяжение. Вица плотно стягивала бортовые доски. Так прошли от носа до кормы и сняли клещи – две доски были сшиты, как одно целое!

– Ну вот. – Василий довольно тер испачканную смолой лысину. – А, Данила?!

Работники облепили карбас, и к ночи на каждом борту было пришито по четыре доски. Стало похоже на судно.

– На таком уже и плыть можно! – залез внутрь Маня Кишка.

– А то! Добрые обводы выходят! – хвастался уставщик.

– Все навалимся – завтра и закончим.

– Тут дел еще… – качал головой Вася. – Утуги, стяжки, брус привальный…

– Конопатить, смолить… – поддержал уставщика Устин. – Мачту крепить.

– И казенку будете делать? – спросил Михайла.

– Казенки на карбасах не ставят, навес от непогоды устроим…

Все были при деле, понукать никого не нужно было. Да и как иначе, когда на глазах из кучи лесного хлама, натасканного рекой, рождалась вместительная и красивая ладья. Каждый видел в ней свой труд. Такое не может не радовать. Савва с Тихоном добыли с полпуда смолы. Этого было достаточно, но Василий велел заложить еще закладку. Савва словно забыл про чертежи, ходил с черным от копоти лицом, с руками, перепачканными смолой, и был счастлив от своей пользы общему делу.

– Я в одном монастыре целую зиму на смолокурне работал, – рассказывал Тихон, раздувая костерок. – Там сосну заранее подсекали, она смолой обтекала, ее опять подрубят, и так несколько лет подряд. Потом уже валили дерево и в смолокурню… Тогда с нее, как молоко с коровы, бежит.

– Ты говорил, родителей совсем не помнишь? – спросил Савва.

Тихон бросил дуть, подложил щепок в занимающийся огонек.

– Иной раз словно бы и помню мамку… Может, и не помню, а сердцем чую, как она меня обнимает. Должна же она была дитя свое обнимать? – Тихон встал с колен, отряхивая рясу. – А ты что же, горюешь по родителям? Живы они у тебя?

– Живы, – качнул головой Савва. – И дед жив.

– Охота небось повидаться?

– Охота, – кивнул толмач. – Отец снился на днях… Где-то мы с ним идем, я рассказать ему хочу, а что-то не получается. Знаешь, как во сне бывает. Так и идем, поговорить не можем… – Савва в задумчивости тер нос грязной рукой. – Он у меня не сильно ласковый, работал все время, не до меня было. Так и не поговорили никогда.

– Кто же тебя всем премудростям выучил?

– Отец и выучил, но он иконник больше… – Савва очнулся от своего сна. Вздохнул. – Чертежи бы ему теперь показать. Я тут много чего понял, трудно одному, как впотьмах шарюсь. Сюда ехал, думал, все знаю, а тут… будто и не чертил никогда.

Тихон сходил за водой, стал пристраивать котелок к огню.

– Пометил тебя Создатель, Савва. Кому много дано, с того много и спросится. Ты еще и толмач… – Видно было – монах не очень понимает Саввиных терзаний. – Я когда тебя первый раз разглядел, тоже усомнился, что ты языки знаешь, молод уж больно.

– Данила тоже… – Савва думал о своем. – Хочет до зимы в Якутский вернуться, не до чертежа ему. Иной раз руки опускаются… Я ведь могу все это устье Оленька, – Савва кивнул в тундру, изрезанную протоками, – в чертеже отобразить! Недели за две сделал бы! – Савва замолчал, застыл, словно соображая, сделал бы или нет за две недели, поднял на Тихона умные глаза: – Данила на меня как на дурачка посмотрел, когда я ему сказал.

– Данилу тоже понять нужно – острожек еще рубить да казаков пропавших искать, а уж осень.

Ночью Иван не спал. Сердце болело. Выбрался из балагана, расшевелил костер. Закурил. Следом вышел Данила, присел рядом, позевывая:

– Чего не спишь?

– Не ходи больше один, Данила! – Иван болезненно морщился, поглаживая левый бок. – Да без оружия…

– Сердце опять?

– Ну, тянет чего-то. Вчера, когда вы с Саввой пошли к чумам, тут вот как меня толкнет, я на землю и сел, чаял, не встану уже. – Иван помолчал. – В голове мелькнуло: убьют тебя, я один останусь, оно и прыгнуло со страху.

Иван замолчал, глядя в огонь, трубка погасла.

– Не в первый раз такое, когда-то будет и в последний, а у меня ближе тебя нет никого. Не ходи больше один, найдется какой дурень и в безоружного стрелу пустит, сколько такого было!

– Не тужи, Иван, Бога не обманешь… – Данила ласково, но и упрямо глядел на друга.

– Да ты же в самое пекло… – Иван не договорил, вздохнул глубоко, прислушиваясь к себе.

– Чего ты? Плохо тебе? Воды зачерпнуть?!

– Лучше трубку раскури, мне от табаку лучше… Тихон вчера травки какой-то заварил. – Иван отдал трубку, не без испуга на лице тер грудину. – Вон в котелке травка Тишкина…

То ли от табаку, то ли от лекарства монаха Ивану стало полегче. К костру подсел сменившийся с караула Никита Устьянец. Разговорились о предстоящем пути, близкой осени и пропавшем Леонтьеве.

– Дело тут воровское, – негромко и как будто неохотно рассказывал Никита, – Анисим – честный казак, да у воеводы в кабале оказался аж на триста рублей. Урасов его и отправил за Оленек, чтоб отработал. Наказной памяти не давал, на словах велел ясак с той реки собирать… – Никита покосился на храпящих мужиков и добавил совсем тихо: – Без записей в ясашные книги.

– Откуда знаешь? – спросил Иван.

– Товарищи мы, вместе в походах бывали. Я и в тот раз чуть с ним не ушел. – Никита помолчал. – Отписка от него была к воеводе… Что в ней было, не знаю, а видно, сильно она не понравилась Урасову. Ту грамотку Архича-тунгус принес прямо от Анисима! Урасов Архичу в воровстве обвинил и до смерти запорол! Два года назад это было, и потом – все…

Данила задумчиво покуривал трубку. Что-то такое он и предполагал.

– С Вяткой об этом не говори, Данила, а того хуже с Авдеем. Авдей – воеводы человек!

Данила кивнул. Замолчали.

– Где же думаешь Анисима искать? – спросил Устьянец.

– Не будем его искать! – спокойно, как о решенном, ответил Данила. – Если сам придет…

– Вятка донесет, что не искал.

– У меня в наказе про него нет ничего.

– Авдей про Леонтьева все знает – ясак, мол, у Анисима за три года скопился… Мне за большие барыши предлагал с ними остаться, – пояснил Никита. – Знают, что мы с Анисимом дружки.

– Вот и пусть ищут… – Данила угрюмо чистил трубку. Замер, думая о чем-то: – Что за человек Анисим? Мог собрать ясак да к Руси податься?

– Не должен, – покачал головой Никита. – Анисим не вор, да и семья у него в Якутском, потому его воевода и отправил.

– Я не о том. Из поморов он? Мог морем вокруг Таймыра уйти?

– Не думаю, он, как и я, вологодский, море ему не за обычай.

– Я воеводскому воровству служить не буду. – Данила встал, запахивая зипун. – Нынче пятнадцатое, до Анабара доберемся и обратно водой уйдем. Время еще есть, слава богу.