Непогода не унималась пятеро суток. Коч обрастал льдом в кулак толщиной, его заваливало снегом. Выходили, чистили, отбивали, но ледяной ветер, то с дождем, то с колючей снежной крупой, снова делал свое дело. Рукодельничали со скуки, играли в шахматы, а больше спали. Двадцать четвертого июля, на Бориса и Глеба, на зажинки, шутили, что хлеб поспел и пора убирать. Так оно на Руси сейчас и было, но здесь вокруг только лед нарастал. Его и убирали.

Из-за белых ночей все было однообразно серым, ледяным и воющим, и казалось, что в мире что-то заклинило и не проворачивается и что так уже будет всегда. Съели добытых оленей, заканчивались пресная вода и дрова. Малый карбас, увязанный за кормой, наполовину захлестало водой, он обмерз и почти превратился в льдину. Большой карбас, тот, что строили вместе с кочем, подняли на палубу, но из-за льда его не сдвинуть было.

На шестой день стало стихать. Долго чистили мачту, палубу, парус и снасти, привели в порядок карбасы и наконец подняли якоря. Коч отяжелел, внешние стороны бортов все еще были в ледяном панцире, едва развернулись в четыре греби.

За дни ненастья ветер сильно разредил льды и бо́льшую их часть утащил к востоку. Петляя по разводьям, вышли в море, здесь было почти чисто. Гребями и шестами двинулись против несильного ветра на северо-запад, к Оленьку. Огрузший коч шел медленно, да и лед мешал, отдельных тяжелых льдин, едва торчащих над водой, было немало. Время от времени льды сгущались, и приходилось распихивать их баграми. Мужики, уставшие от недельного безделья, работали с охотой, сами менялись на гребях. Все были на палубе. Разделись до армяков, пошучивали, но вперед поглядывали настороженно.

Встречались и огромные неразрушенные льдины – по версте и по две в округе. Обходили их и снова брали нужное направление.

Отливы-приливы уже не чувствовались, небо было в беспросветно серых тучах, и берег исчез из виду. Данила все время сверялся с маточкой. Савва тоже сидел с циркулем и маточкой, заносил их путь от Лены до Оленька. Мерил глубины.

Настасья прямо в морской воде, она здесь была не сильно солона, сварила два котла каши. Все, кроме гребцов, сели есть, и тут с неба полетели мокрые хлопья, да так, что друг друга не стало видно. Перебрались вниз. Данила с Иваном и Саввой со своими мисками ушли в казенку, прикидывали, сколько они прошли и сколько еще до устья Оленька.

Данила, оказавшись в родной стихии, успокоился и не то чтобы признал Савву, но уже с любопытством присматривался к его измерениям. Они были совсем не бестолковыми. Поморы скорость и пройденный путь мерили на глаз, и в этом у них с Иваном был большой опыт, Савва же – откуда у него все это? – мерил не хуже. Но важнее было то, что он все записывал.

В очередной раз льды заскрежетали по правому борту, потом по другому, вскоре коч во что-то уперся и замер. Васята заглянул в казенку:

– Похоже, лед везде, Данила! Может, мористее уйти?

Данила выглянул. Ничего не видно было за снегом, вокруг судна колыхались почти сплошные льды.

– Здесь переждем пока.

Так они простояли с час или больше. Когда развиднелось, снова взялись за шесты, недалеко впереди была чистая вода. Часть мужиков выбрались на лед перед кочем, расталкивали с матом и сопеньем многопудовые льдины, другие упирались баграми с бортов.

К вечеру снова подошли к сплошному полю. Иван с сомнением оглядывал широкий язык льда, уходящий поперек их пути куда-то далеко в море. Плотный туман стоял вокруг.

– Ближе к берегу надо брать, – предположил неуверенно. – Оленек скоро должен показаться.

– Верст десять-пятнадцать осталось… – Данила сверял их движение со стрелкой маточки. Повернулся в сторону берега. Не видно было ничего, мокрое серое небо лежало на воде.

– Мы от берега не меньше двадцати верст ушли… – подал голос Савва. – Устье Оленька вот так должно быть!

– А мы сейчас где, по-твоему? – Пятидесятник с сомнением глядел в туман, куда указывал толмач.

– Должны быть здесь! – Савва раскрыл книжицу с рисунком их пути.

– Как же мы тут могли оказаться? – с раздражением – толмачу не стоило лезть в разговор мореходов – встрял Иван. – Вот здесь мы!

– Мы двигались так, здесь обходили льды, здесь на север пихались сквозь них, потом опять обходили… – Савва уверенно указывал ломаную линию их движения. – Сейчас под нами четыре сажени, а у берега везде мелко. Должны быть здесь.

Рассуждения Саввы были разумны, и он мог быть прав, но опыт поморов учитывал еще много такого, о чем толмач не имел понятия.

– На север пойдем, этими вот льдами зацепит и уволочет в море, – настаивал Иван.

Данила сосредоточенно молчал.

– Ладно, пойдем к берегу от греха, – согласился с Иваном. – Может, где разводья сподручные найдем.

Двинулись на юг. Ледовых полей на пути не было, но отдельных льдин становилось все больше. Из-за них дело шло медленно, к тому же стал подниматься встречный ветерок. К вечеру он окреп, и греби уже не справлялись. Бросили якорь. Глубина была две сажени, вода снова стала почти пресная, и хотя берега по-прежнему не было видно, ясно было, что это вода из Оленька. Качало изрядно, лед, пригнанный бурей к берегу, медленно потянуло обратно в море. Его становилось все больше.

Ночью якорь пополз по дну, и его подняли. Коч, прочно захваченный в ледовый плен – даже развернуться не удалось, – медленно тащило от берега, на северо-северо-запад, почти туда, куда и предлагал Савва. К утру небо чуть приподнялось – вокруг них, насколько хватало глаз, были сплошные белые поля.

Судно медленно волокло со льдом, из которого было не выбраться. По-прежнему висела низкая хмарь с мелкой непроглядной сыпью дождя.

Так продолжалось весь день. Уже начались короткие ночные сумерки, когда впереди показалось холмистое возвышение длинного острова или группы островов, грядой идущих друг за другом. Коч, мертво зажатый льдами кормой вперед, тащило прямо на них.

Когда подошли совсем близко, движение замедлилось, а ветер, казалось, еще усилился. Кроме обычного ледяного скрежета по бортам, временами слышался нехороший треск обшивки. Потом выломило из креплений перо сопца. Васята с помощниками спустились на лед, пытались его вытащить, но не смогли – зажало намертво. Плотник обошел судно – корпус был цел, лишь в двух местах надломились набои.

Весь народ собрался наверху. Теперь судно тащило боком. Следили за приближающимся мысом. Уже и сквозь ветер слышно было, как впереди громко рушится выдавленный на берег лед. На мысу его изрядно уже нагромоздило.

– Могуче! – не без восхищения оценивал тревожную картину кузнец Михайла. – Закуривай! – поднес кисет Ивану.

– Нам бы там не оказаться… – Иван взял щепотку и полез за трубкой. – Если наверх не вытолкнет, раздавит!

– Попадал ты в такие дела?

– И похуже случалось. Кто в море не бывал, тот Богу не молился!

Замолчали. Впереди льдины, размером с судно, наползали друг на друга, медленно лезли в небо и замирали. Или разваливались. До мыса оставалось совсем немного.

– Тихон-то как на носу встал, так и кладет поклоны. Может, отмолит…

– Тихон – сильный мужик. – Михайла выбил пепел из трубки и стал ее чистить.

Иван посмотрел на кузнеца – не шутит ли, но тот был серьезен.

– В Якутском года два назад бык с привязи сорвался и давай все крушить, коня насмерть запорол, ворота на рогах вынес, все разбежались кто куда, а Тихон перекрестился и к нему. И привязал. – Михайла продул трубку и добавил: – Я сам не видел, а народ долго вспоминал: так, мол, без страху к нему и пошел.

– Ну-ну… – Иван внимательно глядел на молящегося монаха. – Я тоже знал одного… из Соловецкого монастыря. Тот на берег выйдет, против бури встанет, вроде и крестится редко, а море и затихает. Здоровый монах был, на голову всех выше, тоже в драной рясе ходил. – Иван помолчал. – Одной молитвой, получается, бурю унимал!

Савва спустился на лед, нашел прореху между льдинами и замерил глубину.

– Два аршина, скоро начнем матицей цеплять…

Данила молча кивнул, это и без замеров было понятно.

– Васька, готовьте ваги! – Это тоже можно было не говорить, все давно было готово.

Погода меж тем менялась. Временами между тучами проглядывало ледяное, неуютное солнце. Хмарь уходила, и вокруг стало видно. Слева верстах в трех-четырех уже ясно различались темные пятна низкого коренного берега. До него можно было добраться пешком – все было забито ледяными полями.

На их счастье, а может, и правда монах отмолил, но коч, намертво зажатый большими льдинами, протащило мимо мыса и теперь толкало в бухту острова с прочным зимним припаем. Льдины вокруг выпирало друг на друга, какие-то пытались забраться на судно. В носовой части громко лопнуло несколько набоев. Выскочили на лед, вытащили карбасы, стали пихать под судно ваги, пытаясь приподнять его. Но громадное поле давило и, не обращая внимания на бревна и багры мужиков, с хищным и страшным треском начало ломать доски обшивки, палубы, казенки. Люди вытаскивали и выбрасывали пожитки. Под ногами катались по льду птичьи яйца из опрокинувшейся бочки.

Стали валить мачту, обрубили часть растяжек, но тут толкануло льдом, и мачта медленно и неостановимо пошла в другую сторону, прямо на Вятку, что хлопотал у своих мешков. Мужики, державшие веревки, заорали, но Семен не слышал… И тут Савва бросился к десятнику, сбил его с ног и сам упал рядом, громадное дерево ухнуло, едва их не задев, и разломилось на три куска. Семен выпучил глаза сначала на Савву, потом на обломки, зыркнул, недовольно отряхиваясь. Мужики собрались вокруг Саввы, он был цел.

– На локоть правее пришлось бы, в гроб одни бы кишки поклали… – качал головой Ермолай. – Ты, Савка, крестный батька теперь Семену!

– Не забоялся! – в испуге тряс головой Манька Кишка.

– Самого чуть не накрыло…

– В самую жопу Сеньку толкнул, цело гузно-то, Семен?! – щерился одноглазый Фома.

До Семена это тоже дошло, он пнул мачту и стал матом лаять неловких рубщиков. Савва же все сидел на льду, морщился, держась за локоть… да порты на коленке порвал.

Едва не случившееся несчастье успокоило, стали действовать без спешки, вскоре с помощью льда удалось вытолкнуть носовую часть, потом выдавило и все судно. Коч, скособочившись, лежал на крепком льду. Из разломов обшивки стекала вода, рядом сломанная мачта с обрывками канатов и два карбаса… Пожитки вокруг валялись кучами. В большом карбасе сидел аманат Инка с колодкой на шее.

До острова было полсотни саженей почти ровного, лежащего на дне припайного льда. Здесь было безопасно, лед проявлял себя судорогами сразу за кочем – там время от времени оживала полоса торосов.

Данила выбрался на верх бугра. Остров невысокий, с озерами и болотами, дальнего конца не видно за перегибом. От коренного берега его отделял пролив в несколько верст ширины, то ли плотно забитый льдами, то ли здесь еще с зимы не растаяло. В середине острова возвышались песчаные холмы, поросшие травой и мелким кустарником. Из небольшого озерца бурлил в море вздувшийся весенний ручей.

К ручью и стали таскать дрова, харчи и постели. Настасья упрятала девочку в меховой кукуль, сама взялась готовить. Мужики сидели у двух костров под косым балаганом и молча разглядывали коч, лежавший на льду бухты, без мачты и раздавленный, – судна уже не узнать было. За ним медленно двигалась тяжелая торосистая река.

Утром ветер стал стихать, и движение льда остановилось. Данила с мужиками ходили вокруг коча. Василий здесь почти всю ночь провел.

– Разгрузим, на настил поставим… – рассуждал вслух Данила.

– Не починить его… – Лицо у плотника было серое от усталости.

– Больше двадцати набоин порвало… – пересчитал Устин.

– Это бы ладно, кокору[68] кормовую изломало… – Плотник в досаде скреб челюсть под рыжей бороденкой.

– Начинайте, там видно будет! – распорядился Данила.

Соорудили помост и за полдня все разгрузили. Мехи с хлебом, рогожи с солью и бочки высились немалой горой. Пока работали, лед под развороченной кормой разрушился, и она ушла вниз. До вечера провозились, но так и не вытащили. Васята с помощниками стал разбирать борта. Доски выносили на припай.

– Сколько тебе времени на починку надо? – спросил Данила, когда сели ужинать.

– Не знаю, набои все рваные… – нахмурился Васята. – Ни сопца, ни кокоры нет, где их здесь искать? В ловком-то месте проще новый сладить.

– Где это? На плотбище?

– Савва говорит, Оленек должен тут приходить, – кивнул плотник на берег за проливом. – В устья́́х леса всегда полно.

Данила покосился на Савву, молчаливо сидевшего с другой стороны костра. Молоденький толмач как-то успел набрать веса в отряде.

На другой день Василий соорудил из ломаных набоев сани с широкими полозьями, на них поставили малый карбас, и Иван Лыков с двумя казаками, взяв еду и оружие, пошли по льдам через пролив. Савву Данила не пустил. Вятка со своими казаками отправился на другую сторону острова – искать плавник, годный для строительства.

Данила с Саввой сходили на ближайший бугор осмотреться. По всему выходило, что толмач, точно отследивший их путь, был прав и их придавило льдами напротив Оленька. Непонятно было, в какой они части устья, оно могло быть большим. Данила прикидывал, при каких ветрах как поведут себя льды, окружившие остров с трех сторон, и удастся ли выйти отсюда, если починят коч. Иван с казаками отправились давно, а их темные точки все еще было видно среди горбатых торосов. От этих разведчиков, да еще от ветра, который мог унести льды, теперь все и зависело.

Вятка ушел утром и пропал. Наступила недолгая серая ночь, солнце почти полностью погрузилось в ледовитое море, когда к балагану пришел казак Ермолай. Устало снял меховую шапку, напился воды и стал стягивать мокрые сапоги:

– За нашим островом другой остров, на его носу моржи на полверсты лежат! Семен говорит, будем рыбьего зуба добывать.

– Он сам-то где? – Данила глядел недобро.

– Белого медведя дерут, морского.

– Добыли?! – удивился Савва: они за весь путь еще не видели медведей.

– Ну. Здоровый, как два бурых! Сам к нам пришел, Семен с Авдеем его и стрельнули. Будем, что ли, моржа-то бить? Совсем не боятся, мы промеж них ходили – бугаи, так и ки́даются!

– Нашли строевой лес? – Данила словно не слышал про моржей.

– Полнó, на другой стороне весь берег в бревнах.

– Зачем дальше пошли?

– Поглядеть, твои когда еще вернутся. Семен меня за копьями послал – моржей колоть. Вы-то пойдете?

Семена нашли на дальнем конце острова. Невдалеке ревело на разные голоса моржовое и тюленье лежбище. Коричневая, рыжая, черная живая масса покрывала песок далеко от воды, многие плавали между льдами. Смрад стоял – нос затыкай.

Семен с Авдеем и здоровым немым казаком Губарем сидели на солнышке у костерка, рядом подсыхала белая медвежья шкура кровавой мездрой наружу. Данила достал трубку и стал набивать табак.

– Вишь, Данила, ревут! Нас ждут! – Семен вроде и охотно делился предстоящей добычей, но и жадность сквозила во взгляде.

– Добывайте нынче. – Данила смотрел жестко, сдерживался. – Завтра с утра – лес носить!

– Ты чего? – не понял Семен. – Тут и за неделю не управиться! Всем хватит!

– Острог вам поставим, тогда и добывайте!

– Они сейчас здесь, а завтра их нет! Айда, ребята! – Авдей Паутов поднялся и взял копье.

– Коч чинить надо, на чем вы эту кость попрете?

– Не себе, государю радеем, Данила! – Маленькие глаза Семена, как и вся узкая морда, наливались темной кровью. – Казна рыбий зуб весь на себя скупает, а ты его бросить хочешь?!

– Все! Сегодня бейте! Пойдем, Савва!

Они двинулись в обратную сторону.

– Данила, я хотел посмотреть, как они будут моржей колоть… – заговорил Савва, он все время оборачивался и едва поспевал за пятидесятником. – Звери-то огромные, я близко подходил! А жутко!

– Дурное дело нехитрое – коли в сердце, покуда кровью не истечет. Они не быстро помирают… Тебе-то зачем? Тоже моржовой кости захотел или ради забавы убить?

Савва шел молча.

– На берегу морж неловок, а в море да раненый опасен… карбасы переворачивают.

– Я просто посмотреть хотел.

– Всему свое время. Семен, тот за полушку удавится, сука! Медведя убили, эту шкуру вдвоем не упереть!

Пошли молча, взобрались на песчаный, поросший травой холм, по дороге вспугивали птиц, сидящих на гнездах. Много было и птенцов, бегали за мамками.

– Туша у медведя огромная, – заговорил Савва, – и мясо темное. Белых медведей едят?

– Мы ели как-то на зимовке, харчи все вышли… Кто брезговал – истощали и цинга взяла.

Спустились в низину, зачавкали болотцем. Здесь мамаш с недавно вылупившимися пестрыми пушистыми комочками было еще больше. Шли осторожно, чтобы не подавить.

У балагана сидели Василий с Михайлой. Взвар кипятили.

– Не починим коч, Данила, все изломано. Из этих досок можно только небольшой карбас сладить.

Было уже двадцать шестое июля. Никто в отряде никуда не торопился, жили привычной жизнью, в которой время не имело большого значения. Получилось уж как получилось, могло и хуже быть. О потере коча жалел Василий, который его строил, да Колмогор винил себя, что угодил в эти льды. Можно было выждать и уйти на чистое – погода позволяла, – но он поторопился и теперь сидел на этом острове.

Иван вернулся на третий день вечером. Остров, к которому их прижало, находился в средней части устья. До одного из глубоких русел Оленька, на котором можно строиться, ходу верст пятнадцать. Сначала по льду, потом мокрой тундрой или карбасами по протоке.

Все следующее утро шумели. Вятка с товарищами кричали остаться и добывать рыбий зуб. Если льды унесет, вывезти все до матерой земли карбасами, а нет, так выйти нартами через месяц-другой, когда начнутся морозы. Данила же настаивал, не мешкая, идти через льды на Оленек и там строить новое судно. Разошлись, так и не решив.

Колмогоровские казаки с промышленниками сидели у своего костра.

– Они втроем за один вечер пудов десять добыли! – горячился молодой казак Маня Кишка. – А пуд двадцать рублей стоит!

– Как сто соболей наменять! – поддерживал его Юшка Пьянов. – Надо бы уговорить Данилу.

– Больше заморного набрали, там его много. – Промышленник Григорий Ворона сидел хмурый. Он не прочь был остаться на легкую и дорогую добычу, но и к соболям боялся не успеть. Соображал, что выгодней.

– Пару недель здесь остаться, каждый рублей по двести нажил бы! – напирал Юшка.

– Эту кость на своем хребту придется тащить! – Казак Фома Черкас ходил с Иваном на разведку и знал предстоящий путь.

– И чего? – отмахнулся Юшка.

– У нас одного хлеба больше трехсот пудов, – вступил в разговор Устин Петров, он тоже ходил с Лыковым. – Да соль, да свинец, да всякий другой завод! Вы ходили по льдам-то?!

– Почему по льдам? Их унесет! Карбасами перевозим, тут недалеко! – не отступали Маня с Юшкой.

– Не унесет! И не растают! Так до зимы и просидим! – В голосе Устина не было сомнений.

Замолчали, поглядывая на льды, отрезавшие их от земли.

На другой день собрали круг, и большинство сказали уходить. Тем, кто готов был тащить кость на себе, Данила дал один день на добычу, остальные готовились к пути по льдам. Смастерили четверо больших нарт из досок коча и еще пяток санок поменьше – на одного человека. Василий снимал с судна все, что могло пригодиться, укладывал и увязывал в большие нарты тяжелые паруса, канаты и якоря, грузили мешки с хлебом. Прикидывали, сколько ходок придется сделать через льды. Получалось – много.

К вечеру стали возвращаться добытчики моржовых клыков. Еле тащили, перепачканные и провонявшие, из заплечных мешков капала бурая кровь. Закололи немало, ношу Юшки Пьянова вдвоем не поднять было. Медвежью шкуру не понесли, бросили на берегу.

Утром плотно поели, Тихон отслужил молебен в опасную дорогу, и тронулись в путь. В большие нарты-волокуши впрягались по трое-четверо, Настасья везла в маленьких дочку и несла на себе кожаную суму с вещами, рядом аманат Инка тянул нарточку с поклажей, сверху была привязана его колодка.

Лед где-то хрустел, замерзшая за ночь корка проваливалась под ногой, где-то шлось ровно. Переходили трещины, в глубине которых плескалась вода. Время от времени большие нарты нужно было переваливать через торос, мужики впрягались толпой, одолевали и снова возвращались к своим ношам. Так и двигались.

Савва с Михайлой и Тихоном вышли раньше других, тянули карбас, увязанный на полозья. На середине протоки – они одолели версты полторы – меж льдинами были уже не трещины, но широкие разводья. Савве казалось, что можно бы снять карбас с полозьев и переплыть эти четыре-пять саженей чистой воды, чем тащить круго́м. Но Михайла, он стоял у них коренным, как покорный конь, поворачивал в обход, тянул и тянул. Тихон тоже был словно семижильный, подмокшая ряса мешала, он подвязывал ее к поясу, но, мокрая, она все равно попадала ему под ноги, и он падал чаще других. Савва был самый хлипкий. Тянул на одном упрямстве.

Остановились у очередной полыньи. Михайла сел на карбас и достал курево. Чиркал кресалом, выбивая искры из кремня, уставшие руки не слушались.

– Может, переплывем? – предложил Савва.

Ширина чистой воды впереди была саженей десять, обходить ее было далеко.

– Пока развяжем… – Михайла потрогал крепкую увязку карбаса на нартах. – Потом снова утягивай.

– Можно не развязывать, вместе с лыжами спустим. Намного короче будет!

– Короче, да быстрее ли? – Михайла смотрел с сомнением.

Савва пошел к полынье, прикидывая, можно ли здесь спустить карбас. Край льдины был размыт уступами, близко к воде не подойти, ударил ногой, лед держал. Повернулся к Михайле и почувствовал, как льдина под ним отваливается и уходит из-под ног. Он повис на руках, попытался выбраться, но руки скользили… порты, сапоги и полы армяка огрузли и потянули вниз.

Первым подбежал монах, откуда и прыти взялось, вцепился в рукав и ворот.

– Осторожно! Тихон! – матерился Михайла. – Провалишься, твою мать!

Но Тихон наполовину уже вытянул Савву. Наконец вытащили всего. Савва стоял на коленях, не чувствуя холода, и удивленно озирался на полынью. Потом поднялся и, держа сползающие неподъемные порты руками, пошел к карбасу. Стал раздеваться. Тихон развязал суму Саввы, доставал сухое.

– Задубел?

– Нет… Лед ломкий!

– Надо за мужиками идти, – кивнул кузнец на мужиков, стороной обходивших полынью, – они это дело не худо знают.

К обеду прошли льды и добрались до земли. Развели костер на берегу мелководной протоки, повесили котелки с водой. Тундра вокруг была низкая, сырая, снег здесь сошел недавно, балаган нигде не поставить было. Посидели, перекусывая, и засобирались дальше.

Большие нарты-волокуши на широких лыжах по мху не пошли, перегрузили весь хлеб в одни нарты и оставили на месте. Часть казаков с пустыми волокушами отправились обратно к кочу. Остальные впряглись в нарточки с узкими полозьями – эти шли и по тундре – и потянулись вверх по протоке. Тащить по кочкам было тяжелее, чем по льду, нарты то и дело переворачивались. Карбас спустили на воду, нагрузили мехами с хлебом и холстиной паруса, и Данила с Саввой повели его по мелкой воде. Где шестами, где бечевой вдоль берега.

Они прошли верст пять или около того, когда ветер с моря натянул низкие тучи. Холодный дождь посыпался, как из мелкого сита, и снова закрыл все вокруг серой завесой. Протока сильно петляла, иногда соединялась с другой или разливалась широкой заводью, Данила приказал никому не разбредаться, сам время от времени доставал маточку, сверяя направление. Так и шли в серую дождливую неизвестность.

Силы у Саввы давно кончились, по спине и груди уже ручейками текло, он тянул бечеву и думал о Михайле с Тихоном – они ушли с казаками обратно через льды. Савва понимал, что не пошел с ними, потому что устал, и не мог простить себе этого. Но и здесь он уже еле тянул бечеву, особенно когда лодка застревала. Данила молча заходил в воду, брался за карбас с кормы, и они одолевали мель. Через какое-то время протока сошлась с другой и стала глубже. Сели на весла. Посадили аманата и Настасью с девочкой. Карбас едва не черпал бортами, но дело пошло быстрее.

Савва согрелся, греб и думал о пути, что им предстоит. Было уже первое августа – Медовый Спас – до осени рукой подать, а они только достигли Оленька. И сколько еще до Анабара, никто не знал, его еще предстояло разыскать в этих льдах. Савва вспоминал их небыстрый путь сюда – они прошли морем всего верст семьдесят. Времени на Анабар оставалось немного, если оно вообще было. От этих мыслей и греблю ослабил. Данила толкнул его плечом:

– Заснул?

– Нет, думаю. – Очки Саввы были сплошь в капельках летящей с неба воды, Данила сквозь них выглядел рябым.

– А я жрать хочу, аж в кишках пищит!

– Был бы у нас добрый чертеж этих мест…

– Что?

– Не худо ведь, Данила! Если бы мы про ту каменную гряду знали, что нам пути не дала, мы бы сразу открытым морем пошли!

– Не худо бы у костра обсушиться да котел щей сожрать!

– Чертеж и сейчас нужен, какое оно – устье Оленька? Опять не знаем, куда идем!

– Если бы да кабы… – Данила поморщился от пустых мечтаний. – Сейчас хлеб с острова перевезти надо!

Доплыли до большой протоки, стало еще глубже, дождь опять, в который раз за день, превратился в снег. Лип к темной воде белыми хлопьями.

– Тут мы с тобой не сойдемся. – Данила бросил грести, выкрутил промокшую насквозь шапку. – По мне веселее, когда нет никаких чертежей и впереди все неведомо!

– Знаю. Ты и чертеж Анабара делать не хочешь!

– И ясак собирать не стал бы…

Савва задумался.

– Ясак ты государю собираешь, чертеж для всех людей!

Данила молчал.

– Ты когда первым неведомые края открываешь, это для тебя доблесть? Перед всеми?

– Ну вроде того… – нехотя согласился пятидесятник.

– Дак и тут – люди запомнят, что Данила Колмогор Анабар-реку разведал и для всех начертал!

– Мне бы Вятке острожек поставить да водой в Якутский убежать, а уж чертеж ты сам как-нибудь.

По берегам протоки в поворотах лежали бесформенные кучи нанесенного рекой леса, из него уже можно было и строить, но Данила продолжал плыть. Снег все так же валил, тундра снова стала зимней. Девочка у Настасьи просила есть. Впереди на левой руке возникло большое нагромождение деревьев. С корнями и обломанные, в два человечьих роста высотой, оно тянулось саженей на сто. Данила перестал грести.

– Здесь! – показал на треногу из бревен.

Причалили. Иван с мужиками ночевали у этого большого залома. Лежанка осталась и большое кострище. Берег был достаточно высокий и не такой сырой, только снег чавкал под ногами.

Стали разгружать карбас. Данила разжег костер, под снегом не с первого раза получилось. Когда разгорелось, надергал из залома нетолстых стволов и навалил в огонь. Вскоре заполыхало высоко и жарко. Запахло дымом, едой и жизнью.

Первыми на их огонь подошли промышленники Трофим и Ворона. Выбрались из лямок, распрягли собак. Отощавшие от работы мокрые псы попáдали, высунув языки, и головы уронили на лапы. Отворачивались от семижильных людей, чтобы их не погнали дальше.

Подтягивались и остальные. Народу пришло немного, бо́льшая часть во главе с Вяткой, оставив груз возле нарт с хлебом, ушли через протоку в третью ходку. Ждать их можно было только к утру. Кое-как натянули промокшую неподъемную холстину паруса, подперли бревнами. Костер горел напротив, и от его жара внутри все парило. Переодевались, не обращая внимания на Настасью. Мокрое меняли на сырое.

На шутки ни у кого не осталось сил.