Данила, остерегаясь мелей на отливе, уходил все дальше на север, в голомень, в открытое море. Верст через десять стало глубже, а вода солонее. Низкая береговая линия сзади уже не различалась, только горы все выше поднимались белыми вершинами. Впереди, словно приподнятые над водой, мерцали сплошные белые поля льдов, закрывая выход в морской простор. Между этими льдами и береговым припаем[64] тянулась на запад спокойная синяя полынья. Верст пять-шесть шириной, прикидывал Данила.

– Ну что, полыньей пойдем, Ваня… – Данила сосредоточенно соображал, разглядывая бескрайние ледовые поля. – К голомени не выбраться.

– На таких мелях приливы слабые… – щурился на полынью Иван. Она была чистая, отдельные льдины плавали. Так и манила спокойствием. – Хороший юг воду сгонит, обсохнем надолго.

Данила и сам это видел.

Осторожно, на ощупь, пошли вдоль льдов на запад. На носу стоял казак с наметкой – проверял дно. Сквозь воду хорошо было видно, как прозрачные морские льдины, в полтора и в два роста человека, лежат на зеленовато-сером илистом грунте – ближе к берегу их уже не прибило бы: это и создавало полынью, которой часто пользовались поморы, обходя ледовые поля северных морей. Глубины было довольно, шли на четырех гребях.

– Кокора говорил, до Оленька полдня перехода? – После Жиганского Савва не расставался со своей книжкой, все в нее записывал.

– Это если напрямую открытым морем идти да при добром ветре… – Данила по-прежнему сам стоял на сопце.

– Я никогда не видел моря.

– Да ну?! – Кормчий продолжал сосредоточенно подруливать вдоль самых льдов.

– Чего вы? – Михайла, щурясь на солнце, управлялся с ближней гребью.

– Он никогда моря не видел! – ухмыльнулся Данила. – А меня учил, как Таймыр обходить! И ты не видел?

– Я видел!

– Где? – снова удивился Колмогор.

– У ляхов… И в Италии видел…

– О-о-о?! – Данила перестал улыбаться. – Ты ж кузнец?!

– Так с посольством ходил! Там тыща человек волокутся – без кузнецов никуда! – добродушно пояснял Михайла, наваливаясь на гребь. – Колесо у телеги сломается али у посольской колымаги… давай кузнеца!

Михайла зацепил льдину, налетел грудью на рукоять греби. Коч стало разворачивать носом в льды.

– Слева табань! Еще! – спохватился Данила. – Моя оплошка, ребята! Справа давай!

Выправились, увели судно ото льда, греби снова равномерно всхлипывали по бортам.

– Это и значит – ледовитое? – Савва внимательно вглядывался в морской простор, забитый льдом.

– Оно и есть. Льды тут никогда не тают. Северным ветром пригнало к берегу, они и легли на мели. Хороший юг на приливе задует, все обратно в море унесет. Чисто будет.

– Получается, полыньей всегда можно идти?

Данила прищурился на безмятежную синь впереди, перевел взгляд на любопытного толмача.

– Какой ветер… Крепкий север встанет, воду поднимет, нас этими льдами на сушу потащит… – Данила посматривал на льды, едва выступающие над водой. – Похоже, самый прилив сейчас, в полдень высохнем.

Так и случилось. Море с отливом ушло, и льды на целый аршин поднялись над поверхностью. Бока их были прозрачно-зелеными, морскими. Коч лег на дно. Погода по-прежнему стояла тихая и солнечная. Василий поплыл ставить сети с Ермолаем. Затея казалась ему дурной – воды за бортом было меньше чем по пояс, но из уважения к старику сел на весла.

– Ничего, что тут воробью по яйца… – Казак выметывал полотно сети за борт карбаса. – Рыбу, ее когда глазами-то видно? А она тут! Вода прильет, она и набьется.

Савва, пользуясь тем, что не качает, набело, теперь уже на нескольких листах закончил чертеж Лены. Добавлял пояснения, вписывал тонко отточенным пером, что-то чернилами, что-то красным, киноварью. Рядом лежали маточка, линейка и железный циркуль.

– Когда же ты успел про эти реки выведать? – разглядывал Данила тонкие извилистые линии, ползущие по бумаге к более толстой, с островами и протоками – к Лене. – И имена им пишешь?

– От Якутского до Жиганов по старым чертежам и росписям чертил, по тем, что с собой привез… – Толмач прекратил писать, вытер кончик пера тряпицей, пальцы у него были черные от чернил. – В Жиганском сам расспрашивал.

– Откуда знаешь, какая речка какой длины?

– Люди по ним ходили, знают. – Савва задумался. – На глаз, конечно, прикидываю, а все равно, ясно будет. Вот речка. – Чертежник ткнул пером в одну из тонких линий. – Промышленники сказали, по ней четыре дня пути вверх бечевой, а эта – уже шесть дней. – Он отмерил циркулем, показывая разницу. – Значит, хребет каменный, откуда они текут, так вот идет. А с другой стороны хребта реки уже в Оленек падают.

Данила с недоверчивой ухмылкой смотрел в расчерченную бумагу.

– Чего-то не то… Лена от Якутского у тебя в три четверти[65], а эта речонка дрянная в два вершка[66]! Разве оно так?

– Это общий чертеж Лены с притоками, для наглядности довольно и этого будет. – Савва говорил уверенно. – Идем мы вот здесь, буря разыгралась, смотрим в чертеж: впереди речка, можно отстояться. Видишь, я проставляю, сколько ходу от одного притока до другого.

– Ну-ну… – кивнул Данила.

– Голландцы для этого масштаб применяют. Берут четверть вершка. – Савва отмерил циркулем отрезок с ноготь величиной. – И считают, что в эту четверть на чертеже одна верста будет помещаться. Так всё и вычерчивают. Здесь я в четверть вершка сто верст укладывал… – Толмач замолчал, вглядываясь в свою работу, словно проверял, так ли оно все вышло.

– И сколько же до тех хребтов? – кивнул Данила в сторону берега, где высились горы. Они были на бумаге.

Савва все глядел в свой рисунок. Взял было циркуль, но мерить не стал:

– До берега верст десять-пятнадцать, до тех вершин, может, тридцать или сорок. Оленек за ними… Но ты прав, это все мерить надо.

– Веревкой? – усмехнулся Данила.

Савва прищурился на глупые усмешки пятидесятника, но пояснил:

– В Тобольске, и в городе, и по уезду, давно уже бечевой мерят, здесь на глаз. Если время перехода от Якутского острога до Жиганского несколько раз померять, зимний путь, летний, – расстояние верное получится. Поэтому и росписи важны. На некоторых чертежах начертано без уменья, а расписано верно.

– А та речка, где мы от бури прятались? Ты же и до середины не поднялся, а начертал всю?!

Савва глянул на Данилу – тот задавал серьезные вопросы. Поправил очки:

– Я смотрел, как каменная гряда идет, так и речка должна… Ты прав, конечно, но хотя бы так, впереди у нас много рек, по всем не поднимешься. Кто-то потом исправит.

Данила перестал улыбаться. Взял в руки дощечку с нарисованными на ней летящими и сидящими лебедями.

– Ловко рисуешь!

– Данила, – подошел Василий. – В море вышли, а воды три бочки всего. Вяткинские повыливали, яйца в кадки сложили. Ты бы им сказал!

Данила глянул на спокойное море, поморщился: не хотелось связываться.

– Ладно, пока берегом идем… Сейчас опять причитать начнет по своим яйцам.

Вода тем временем прибыла, коч начало покачивать, и Ермолай поднял сеть. Целый короб рыбы попало – камбала, навага, селедка, несколько сигов и некрупных тугомясых гольцов. Довольный старый казак чистил рыбу на борту, Настасья разводила огонь в очаге.

Снова встали на греби. Савва прикидывал ход по стоячей морской воде, получалось чуть медленнее пешего. Они проплыли с десяток верст, и полынья впереди кончилась. Путь преграждала каменистая гряда, уходящая от берега в море. Ледяные торосы горбились над ней. Причалили. Данила с Иваном выбрались на лед. Проход к морю закрывала полоса льда всего с версту шириной. За льдами было чисто.

– Надо как-то выбираться… – не без досады обозревал Данила ловушку, в которой они оказались.

– Сколько прошли, не было туда ходу…

Иван внимательно осматривал небо. Оно было чистым, чуть морило вдоль берега над льдами, только вдали, в той стороне, куда им надо было, словно из моря зарождались кучевые облака, обещая смену погоды.

– Далеко! – Данила их уже видел. – Если оттуда придет, худо будет!

– Отлежимся, поди, за этой коргой? Надо ждать, Данила.

Пятидесятник поморщился на безмятежное небо вокруг: можно было идти и идти. К ночи могли уже быть на Оленьке.

Вскоре задуло. Вода была отливная, судно не качало, но ветер основательно загудел в снастях. Данила вышел наружу. Тучи быстро волокло с другого конца губы. Ветер стоял самый в рыло, но льды он растащит… Должен растащить, видел Данила. Вернулся в казенку. Тут было тепло. Мужики посапывали.

– Что там? – спросил Савва.

– Надолго! – Данила полез под меховое одеяло.

Проспали ночь и все утро. К обеду непогода усилилась, уже и здесь, за льдами, гуляла волна. Вятка с таможенным целовальником Авдеем Паутовым и промысловиком Вороной уплыли за мясом. Савва уговорил Михайлу, они спустили второй карбас и тоже отправились в тундру. Тихон с ними поплыл.

Причалили у припая и пошли по изрытому мелкими ручьями и лужами припайному льду, не скоро добрались до матерого берега. Обрыв оказался вековечным льдом, укрытым сверху толстым торфяным слоем. По всему склону сочилась и оползала грязная жижа. Перепачкавшись, выбрались наверх, в тундру. Уселись отдохнуть на толстое бревно, бог знает как выброшенное сюда бурей. Море сверху выглядело очень неприютно, ветер гнал и гнал вдоль льдов лохматые серые волны. Мелкий снежок временами закрывал и море, и коч с высокой мачтой колючей снежной холстиной.

Сюда, на ледовитое побережье, тоже пришла весна, сквозь прошлогодние травы пробивалась зелень, где-то уже и мелкие цветы распустились. Вдоль моря тянулась болотистая низменность с озерцами, за ней поднимались зеленые тундряные холмы, по их распадкам лежали длинные языки снежников. Еще дальше, за холмами, высились хребты с белыми вершинами, снег там никогда не таял.

Савва, забыв о товарищах, щурился вдаль, зарисовывал, вымерял что-то циркулем и надолго задумывался, грея у рта озябшие пальцы. Михайла неторопливо набил трубку, достал кресало, кремень и трут из жестяной коробочки. Небыстро прикурил на таком ветру.

– От мы забрались! Тут небось и тунгус долго не протянет! – Кузнец повыше поднял ворот армяка. – У тебя, Савва, хоть дело есть, а мы-то с монахом… – Михайла потянул из трубочки. – Ты-то, Тихон, чего к нам прибился?

Монах молчал. Ежился. Хоть ряса у него и была на подкладке, продувало ее изрядно.

– Тебе бы в монастырь, Бога молить, а ты от Руси вон куда сбежал. Я тебя жалею!

– Я вам вреда не принесу… – просипел Тихон негромко.

– Оно ясно, а тут-то чего забыл? – кивнул кузнец на оплывающий обрыв и рокочущее море за ним.

– Нищему ничего не надо, кроме Бога! Люди таких не любят, вот и ушел, чтобы не искушать! – Монах хлюпнул соплями и глубже втянул голову в плечи. – Не пытай меня, Михайла, сорок лет землю топчу, от всего отказался, а ничего не понял…

– А чего понять хочешь? – Савва внимательно разглядывал монаха.

– Непостижим Отец, непостижим Сын, непостижим и Дух Святой! – Монах помолчал, улыбнулся, словно заранее признавал свою вину. – Хочу постичь!

У него были тонкие черты лица, нос с горбинкой, не раз, похоже, переломанный, глаза небольшие и невыразительные, как и вся растительность на лице – борода, усы, брови, редкие и бесцветные, под стать ветхой одежонке и веревке на поясе. Однако во всем этом чувствовалась спокойная твердость, совсем не идущая к его обличью. Видно было, что этот человек никакой корысти людской не имеет, никогда не обманет и не предаст… Но и своим его никто не посчитал бы.

– Умничаешь, Тихон! Любуйся красотой мира Божьего, Бога и поймешь. Нам столько на радость дано, а ты горюешь! Вон Савва, когда чертит, все время лыбится! Так и надо! И за тунгусами все записывает… – Михайла выстучал трубочку о колено и стал подниматься. – Кому-то обязательно польза будет!

– А я не тоскую, что ты… – согласно улыбнулся монах, отворачиваясь от густо повалившего снега.

Пошли вдоль берега. За каменной грядой, остановившей их коч, льда почти не было, отдельные льдины, когда-то выдавленные бурей дальше других, дотаивали на камнях причудливыми фигурами. Огромными волнами же, видно, выносило и бревна, и кости животных. Торчали из травы. Савва вытащил одну: изогнутая луком, кость была больше сажени, выше толмача.

– Это не мамут, легкая… – Савва с удивлением взвешивал ее в руке.

Михайла попробовал кость ножом, она была пористая и рыхлая.

– То рыбы-кита ребро, – пояснил Тихон. – Море много этих заморных костей по берегам набрасывает. Бывает, и весь хребет с ребрами лежит – сажен десять! Внутрь войти можно!

Вернулись на коч. Пока ходили, всю палубу забило снегом, по углам наметено уже было по колено и больше. Народ сидел внутри, куда перенесли очаг, оттуда доносились голоса и вытягивало дым. Один Васята, в овчинном тулупчике и заячьей шапке, протесывал заготовку для лыж. Пара других, уже готовых для загибанья, стояли рядом, воткнутые в снег.

– Зиму кличешь? – улыбнулся Тихон, складывая дрова, привезенные с берега.

– А то сейчас лето, – хмыкнул плотник.

– Помочь тебе?

– Да чего тут… – Острый топор плотника умело гнал тонкую стружку.

Вскоре явились и добытчики. Подняли на коч матуху с теленком. Вятка с Вороной стали обдирать. Вернее, шкуры с оленей драл Ворона, Вятка больше говорил:

– Это монах намолил! Когда уплывали, он все на носу стоял, нас вслед крестил! Только на холм поднялись, а там их целый табушок толкается. Ты привел, монах?! Чего лыбишься? У нас на Омолое шаман в аманатах сидел, тот тоже – не захочет камлать, целый день впустую проходишь!

Григорий взялся уже за теленка, надрезал и уверенными движениями сдирал еще теплую шкуру. Вполуха слушал рассказчика.

– Мы с Авдеем и вдарили из пищалей! Один на месте пал, другой побёг, да Ворона вон сбегал добрал.

Григорий бросил оленя. Высморкался за борт кровавой рукой.

– Куда же вы вдарили, если в нем только моя стрела и была?

Таможенный целовальник[67] Авдей Паутов, спокойно покуривая, щурился на рассказ Вятки. Не вмешивался. Авдей был дюжий мужик, выделялся среди других рыжими кудрями и красной мордой. Он был очень себе на уме, на палубе появлялся нечасто, а на гребях стоял через раз. Вяткинские казаки не протестовали – в острожке вся их корысть зависела от таможенного.

Обрезки Григорий бросал через борт, большие морские чайки собрались со всего берега, какие-то пытались парить прямо над мачтой, но их сбивало порывами ветра. Отлетев, птицы садились на лед в ожидании подачки. Григорий с Семеном поднесли туши к борту и стали сливать кровь и выгребать кишки. В воздухе началось светопреставление.

Вскоре на палубе лежала гора разделанного мяса. Вятка с Вороной, поливая друг другу, мыли красные от крови и холода руки.

К вечеру на приливе воды под кочем прибавилось, его развернуло и основательно покачивало, но якоря держали. Данила с Иваном время от времени смотрели разрывы во льдах: они увеличивались на глазах, теперь уже и с коча была видна чистая вода. Лед держался только на каменной гряде, за которой отстаивалось судно. В море же за грядой совсем худо было, волны высотой с коч косо катили по мелководью вдоль берега и на берег. Взлетали над грядой. Соленые брызги достигали судна, толсто намерзали на бортах, снастях и мачте. Она уже сделалась в два раза толще и грозила порвать растяжки.

Казенка выступала над палубой, и ее изрядно продувало, даже под меховыми одеялами было холодно. Мерзлявый кузнец не выдержал первый, сбросил одеяло и достал свою заначку. Налил всем по полной чарке. Выпили и спустились к очагу. Тут уже все утеснились, в зимних одеждах сидели, кто в овчине, кто в собачьей дохе и унтах. Большой огонь не разложить было внутри, но и этот согревал. Вятка и Авдей Паутов тоже, видно, выпили. Вятка, увидев Савву, заулыбался глумливо:

– Малец! Мы с казаками про твои чертежи калякали. Ты скажи нам, дуракам, кто же такое придумал?

– Что придумал? – Савва сделал вид, что не услышал обидной клички, но взгляд потемнел.

– Да так-то, как у тебя, землю изображать! У меня вот роспись Оленька-реки есть. – Семен достал из-за пазухи столбец и хвастливо потряс им над головой. – Мне и хватит!

– Дай погляжу?

– На!

Савва бережно развернул небольшой, с локоть, столбец, Данила тоже заглядывал сбоку.

– Пффу, – брезгливо хмыкнул Савва. – Кто это чертил?

– А тебе какое дело?!

– Тут каменный хребет поперек обозначен, а он вдоль Лены идет. Поэтому и Оленек у тебя такой – и двухсот верст не будет.

– Дай сюда! Мне и такого довольно! – Вятка забрал свиток. – Воеводы велят вам чертежи делать, чтобы казакам вовсе воли не было. Правильно Авдей толкует, ты в точности, как оно есть, все равно не начертаешь, а с воеводой сядете, намалюете полно рек и иноземцев, а потом это государю отошлют! Он нам указ, чтоб ясак оттуда брать! А нет, так сыск на нас!

– Я не для этого черчу, – нахмурился Савва.

– А для чего? – грубо задираясь, спросил Авдей.

Все с любопытством слушали. Костер из сушняка, пропитанного морской водой, пованивал и громко трещал. Дым вытягивало через приоткрытый лаз палубы. Савва чувствовал в себе хмель от выпитого вина, спьяну не хотел ничего обсуждать, но вино же и развязывало язык.

– Земля государева велика, надо всю ее в чертежах изобразить… – начал было Савва, тут же понимая, что не то говорит.

– Она так велика, что у нее и пределов нет! – небрежно, с таким видом, что он один это знает, перебил Авдей. – А ты, умник, начертать ее хочешь?

– От бесовского ума это все! Лучше бы в служилые записался да ясак для государевой пользы собирал! – поддержал Вятка. – Али для драки годами не вышел?

– Я и так служилый! – Глаза Саввы совсем потемнели. – Я про других людей думаю, какими путями они пойдут, а ты про своих соболей!

Тут многие зашумели, раздались смешки.

– Ты моих соболей не считай и с государевыми их не путай! Соболей он наших считает! – Довольный Вятка обернулся к товарищам. – Видали? Так и не сказал, кто все это затеял!

– В государевом Сибирском приказе придумали! Иностранцы все свои земли давно начертали, а мы как слепые бродим!

– В Сибирском приказе соболи нужны… – раздумчиво сказал кто-то из казаков.

– Верно, – поддержали сразу несколько голосов. – А уж как мы тут ходим, передом али раком, – наша забота. Не заплутал никто!

Савва замолчал. Все это не было для него новостью, но он не понимал, как неглупые мужики, недавно с уважением рассматривавшие его работу, так быстро объединились вокруг глупости.