На другой день неба и солнца стало больше. Вокруг простиралась плоская, чуть всхолмленная островами тундра. Зеленая, рыжая, с пятнами цветов. Через нее к океану змеились многочисленные рукава ленской воды. Казалось, небо было везде, только на западе в утренней дымке прорисовывался высокий хребет. Протока текла широко, левый ее берег, вдоль которого они плыли, обрывисто падал в воду. Он был сложен из пластов толстого векового торфа с линзами льда и замытыми стволами деревьев. Как копья, торчали они из торфа, бог весть когда их принесло сюда.

– Сколько же ты их собирала? Даром что великая река. – Василий стоял на корме, обхватив мощную, отшлифованную ладонями рукоять сопца. – Эвон где начинается эта Лена, страшно подумать… Оттуда и тащила.

И без того веснушчатое лицо плотника совсем рыжим стало на утреннем солнце. Да и весь коч – высокая мачта, рея с подвязанным парусом, карбас на палубе – все солнечно искрилось росой и обещало добрую погоду. На гребях, молчаливо озирая тундру и небо, упирались Михайла и монах Тихон. Теченье слегка замедлилось, по берегу, на поворотах и на темных отмелях, тяжело осели большие обломки зимнего льда, а в иных местах и целые его навалы в три и четыре человеческих роста. Они были рыхлые и грязные, истекающие громкой капелью. От этого льда и тянуло зимним холодом.

А еще от снежников, они и не думали таять в тундряных низинах, всюду виднелись вытянутые грязноватые белые пятна. Из них по промытым канавам бурлили ручьи и то тут, то там сыпались мутными водопадами с обрывистого берега. Такой же мутной была и ленская вода. Временами из тундры приходила небольшая речонка с узкой, заросшей зелеными кустами долиной. Перелинявшие коричневые тощие песцы то и дело возникали на берегу, застывали, разглядывая коч, самые любопытные сопровождали судно вдоль берега. Но не они были здесь главными, а лебеди, гуси, множество разных уток и еще всякой мелочи, которая и не водилась на Руси. Все небо пестрело хлопотливой весенней птицей. Пищали, крякали, гоготали. Табунки небольших уток-каменушек, казалось, их здесь было больше всего, подпускали – хоть багром бей! Из-под самого борта взлетали!

– Рыжий, гляди-ко, похоже, мясо бегает! – услышал Василий чей-то голос от очага.

– Где?

– Вон табушок оленей… Да дальше гляди, на повороте! – волновался Маня Кишка.

– Данила, поднимись на час, тут олени! – зашумел плотник.

Вскоре из казенки появился заспанный Данила.

– У снежника бродят! Вон! Как раз подползти на лучной выстрел… – возбужденно мечтал Маня. – Мясо, поди!

– Будем добывать, что ли? – спросил Васята. – Карбас сзади на веревке…

– Идем-идем! – Данила мельком взглянул на зверей, поеживаясь, натягивал армяк и осматривал небо впереди. – Нам погоду не упустить.

– Тундра уже зеленая, цветы лезут… Тут оленям теперь самые места. – Промышленник Ворона опытными глазами добытчика вглядывался в берег. – Птица на гнезда садится.

Протока подошла совсем близко к высокому кряжу. Утром разошелся крепкий встречный полунощник, поставили все греби, потом и по двое встали на каждую, но двигались медленно, больше с ветром и волнами боролись. Шесты помогали плохо, грунт был илистый, из-за постоянных мелей тянуть бечевой тоже не получалось. Трудов было много, толку мало.

К полудню ледяной морской ветер еще усилился, грязные волны с носа долетали до кормы, все были мокрые, мелкий песок хрустел на зубах, работали молча и зло. Они прошли несколько укромных мест, где можно было отстояться, но Колмогор все двигался, пересиливая ветер. Наконец слева открылась добрая заманиха – в Лену втекала речонка с большой заводью, казаки на веслах зашумели, и Данила направил судно под прикрытие торфяного обрыва.

Вынесли на берег оба якоря, растянулись, но все равно качало. Натянули балаган под обрывом. Кто-то от усталости и не спускался с судна, завалился под овчину, другие перекусывали у костра, покуривали, рассматривая стертые мозоли. Обсуждали, какая же волна теперь на море.

Савва с промышленником Трофимом Мальком и гулящим Устином Петровым выпили травяного взвара с сухарями и собирались в тундру. Савва хотел подняться вверх по реке для своей работы, мужики отбирали стрелы: на птицу, на зайца… Мог и олень подвернуться.

Вышли. Трофим вел на веревке Черкана. Несмотря на хмарь, тундра по берегам речки выглядела весело. Белые, розовые, голубые цветы буйными россыпями качались под ветром, и травы и кустарники цвели. Птицы было много, особенно близко подпускали серые гаги, из-под самых ног взлетали с гнезд. Решили стрелять на обратном пути, чтоб попусту не таскать. Поднялись на бугор, откуда была видна вся изгибающаяся долина речки, заросшая кустарником.

– Пущу, может, зайцев выгонит. – Трофим стал отвязывать пса. – У меня сучка еще была, так они вдвоем зайца легко ловили – один гонит, другой в засаду ложится. Украли сучку на Илимском волоке.

– Зря пса взял, за оленями увяжется, Данила ждать не станет!

– Далеко не уйдет, смышленый… – Трофим отпустил кобеля.

Черкан метнулся через кусты и стал лакать воду. Выскочил, взлетел на ближайший пригорок и замер. Уши торчком, нос ловит воздух. Пес вел себя так, будто бывал здесь не раз и все знает.

Речная долина медленно, но уверенно поднималась, небольшой водопадик пенился в полуверсте впереди. Дошли до каменного уступа, за который поворачивала речка. В просторной заводи плавала дюжина лебедей. Трофим с Устином отпрянули за камни, доставая луки. Савва шел последним, птиц не видел, но тоже заволновался.

– Далековато! – шепнул Устин, ощупью выбирая в саадаке развильчатый наконечник стрелы.

– Черкан их поднимет, против ветра на нас пойдут! – Трофим уже вложил стрелу и следил за птицами.

Так и вышло – кобель, увидев больших белых птиц, молча кинулся в воду, лебеди сначала поплыли от него, а потом, расправив крылья навстречу ветру, побежали по воде и один за другим стали тяжело подниматься над самыми кустами. Стрелки с луками приникли к камням, стрелы – на тетивах, в руке, держащей лук, еще по стреле. Сначала послышались ровные махи крыльев, и вскоре прямо над головами выплыли, преодолевая ветер, большие птицы. Уверенно и туго сорвались две тетивы, передовой лебедь сломался в полете и в десяти шагах грохнулся о землю, другой со стрелой в груди начал снижаться, Трофим с Устином, коротко целясь, пускали новые стрелы. Савва и сообразить не успел, как все произошло – пять птиц белели по тундре, две битые насмерть, другие пытались убежать. Их догонял Черкан и коротко довершал дело, перекусывая длинную шею.

Собрали всех в большую кучу.

– Ну добре! – Устин довольно улыбался. – Ты сколько же раз стрéлил?

– Три. Последним промазал.

– И я три. Добре вышло. Я лебедей в основанье крыла бью, не промажешь… И падает колом. – Глаза Устина по-ребячьи поблескивали. – Вот, подкинул Господь! Как потащим-то?! Лебедь что баран! Тяжелый!

Савва внимательно рассматривал огромное, слегка желтоватое крыло.

– Я возьму себе перьев?

– Бери, чего же, – согласился Устин. – Здесь им грош цена.

– Лебединые жестче гусиных – тоньше заточить можно. В Тобольске они дороги.

– Ну-ну, за морем и телушка полушка, да рупь перевоз! – Устин выдрал длинное перо, попробовал его на прочность. – Они и на стрелы хороши.

– У нас на оперенье орлиные идут. А лучше соколиные, те и подрезáть не надо!

Трофим сходил поискал в кустах улетевшую стрелу, но не нашел, другая была сломана упавшим лебедем. Он сунул обломок с наконечником в саадак и взвалил на спину самую большую птицу.

– Мясо у них доброе… – Устин связывал бечевкой черные лапы двух птиц между собой. – Нужна бечевка? На! – Он бросил Савве кусок веревки.

– Я потом отнесу, хочу вверх подняться, посмотреть, как река идет.

– Далеко не ходи… – Устин, крякнув, взвалил на себя птиц. Лебяжьи шеи с яркими черно-желтыми клювами касались травы.

Савва поднимался вверх по реке.

Когда он толмачил и помогал составлять чертежи Курбату Иванову, ему много приходилось бродить одному в самых диких местах. Он от природы имел особое чутье и понимание местности и никогда не блуждал. И в спорах с мужиками, куда идти, всегда оказывался прав, что за ним, пятнадцатилетним, высоким и нескладным казачком, было молчаливо принято – можно было и маточку не доставать. Не боялся он и встречи с диким зверем. Медведей в кедрачах в верховьях Лены было немало, и поначалу Савва носил с собой короткую пищаль, подаренную дедом, но со временем понял, что косолапые всегда уступают дорогу человеку. Во всех стычках с медведями бывали виноваты люди.

Что же до иноземцев, то тут Савва был совсем спокоен. Он переводил разные разговоры, иногда и долгие, и трудные, случалось, дело и до драки доходило, но тут все те же ярость и невежество, что и с медведями, мешали государевым служилым людям договариваться миром. Его же верхоленские тунгусы не раз согревали и кормили. Их простота и наивность не казались Савве глупостью, и наоборот, часто иноземцы были куда бóльшими людьми, чем его соплеменники с Руси. Дикими или недоделанными Савва их не считал. Зато среди своих православных диких видывал во множестве. Власть людей над людьми будит в людях зверские нравы, говаривал умный и спокойный Курбат Иванов. Тот всегда стремился договориться миром. Сколько жалоб написали на него его отрядники, что не дал погромить иноземцев! У Курбата Савва многому научился.

Толмач остановился и поскреб под шапкой: после бритья голова была непривычно колкая и все время чесалась. Обернулся на берег Лены. Он забрался довольно далеко, ни коча, ни устья речки не видно было. Зато отсюда открывался вид на просторную тундровую долину, за которой начинался высокий хребет. До него было верст десять-пятнадцать. Савва достал свою книжку, откупорил склянку с чернилами и стал записывать. Он впервые был в такой местности, где горы сходились с тундрой.

Савва пошел в деда, такой же был настырный в делах и очень уверенный в своих силах – они оба знали за собой что-то такое, на что у других ума не хватит, не надо и объяснять. Дед Саввы сам у площадного дьячка[62] выучился грамоте и так оказался на государевой службе. При этом нрава был крутого и большой своевольник, за что и был сослан в Тобольск в 1590 году, вскоре после его основания, а потом уже из Тобольска не раз ссылался на исправление в Березов и еще куда подальше. Когда же не бывал в опале, воеводы главного сибирского города всегда держали его при себе для самых трудных поручений. В Тобольске он был на виду и в почете, носил высокий чин сына боярского[63].

Дед разглядел в отце Саввы большие способности к рисованию, и тот со временем стал лучшим в Тобольске изографом – писал иконы, расписывал храмы и богатые хоромы, снимал и переводы с чертежей.

Хорошо рисовал и Савва. Уже подростком он быстрее и лучше отца копировал чертежи и писал красивой скорописью. В особых случаях воевода требовал, чтобы писал именно Савва.

Среди ссыльных Тобольска было немало европейцев, часто хорошо образованных, это был круг общения его деда и отца. Им присылали книги и географические карты, напечатанные в Европе. Кто-то из них писал историю Сибири с древних времен, кто-то пытался составить карту дальнего края континента, о котором в Европе были самые смутные, а иногда и смешные представления. Были и такие, кто изучал и описывал языки, нравы и верования многочисленных местных народностей, не так давно перешедших под власть русского царя. Савве хотелось быть похожим на этих умных, знающих и трудолюбивых людей.

В пятнадцать лет Савва при поддержке деда записался казаком-толмачом в государевы службы и ушел с отрядом пятидесятника Курбата Иванова составлять чертеж верховьев Лены.

Они были в походе полгода, и Савва своими глазами увидел то, что разглядывал на чертежах, которые были составлены разными людьми и которые ему приходилось копировать. В его голове возникло много непростых вопросов – чертежи составлялись наглядкой, на глазок, каждый рисовал по-своему, и часто изображения одного и того же места выглядели очень по-разному. Расстояния мерились не верстами, но днями пути. Не всегда выручали и росписи, поясняющие чертежи, они зависели от способностей и задач тех, кто их составлял. Савва много говорил об этом с Курбатом, потом уже в Тобольске с отцом. Сравнивали с тем, как составляют карты в Европе.

Точные чертежи дальней государевой земли волновали не только Савву. В Москве не ожидали такого стремительного продвижения на восток, на крайний север и юг Сибири. В Сибирском приказе, ведавшем всеми зауральскими делами и землями, да и государю-царю и великому князю всея Руси Михаилу Федоровичу хотелось яснее знать, как выглядят его быстро расширяющиеся владения и есть ли у них где грани.

Сибирский приказ начал требовать от тобольского – главного сибирского – воеводы подробных росписей новых земель и чертежей, выполненных добрым мастерством.

Так Савва Рождественец оказался в отряде Колмогора.

На другой день ветер начал стихать, и Данила велел всем собираться. Народ зашевелился, мрачно посматривая на серые облака, ползущие с севера. С них свисали седые пряди мороси, а возможно, и снега. Это был вынос с моря, оно было где-то близко, уже и приливы чувствовались. К Даниле в казенку явился Семен Вятка.

– Давай погодим с выходом!

– Чего это?

– Мои казаки по яйца пошли!

– Потом наберете. – Данила натянул второй сапог. – Сейчас выходим!

– Потом птица их насидит, негодные будут! Давай погодим, – не уступал десятник. – Глядишь, и ветер добрый зайдет!

– Ветра лучше у моря ждать. Собирай людей! – приказал Данила.

– Данила! – закипел Семен. – Давно ли сам десятником был?! Понукает он!

– Мы уходим, не успеешь – пешком пойдешь!

С трудами выбрались из речки в протоку, ветер был по-прежнему встречный и все еще сильный, течение едва его одолевало. Вятка, поглядывая на Данилу, что-то недовольно представлял своим казакам у очага. Палуба вокруг них была уставлена сплетенными на скорую руку лукошками с птичьими яйцами. Разных размеров, в крапинку, серые, коричневатые и даже голубые. Настасья отбирала крупные – эти были очень крепкие, перестилала сухой травой и складывала в деревянную кадку. Мелкие оставляла в лукошке, давленые бросала за борт.

– Голова – она вещь вредная! – Кузнец Михайла стоял на греби, балагурил неторопливо, в такт работе. – Сами кумекайте! Кто вино пьет? Голова? Голова! А блюет потом? Опять она! А похмелье? Снова у башки! Говорю, все беды от нее!

Гребцы улыбались.

– Еще она табак курит и у нее зубы болят! – вставил слово Савва, стоявший на соседней греби.

– Точно! – охотно соглашался кузнец. – А другой раз брякнет чего не надо, а плетей опять же жопа получает! Один вред от головы, верно вам говорю!

Время от времени мерили глубину – становилось мельче, но пока хватало с запасом. Данила машинально направлял судно по главной струе, сам думал о последних верстах перед морем, они часто бывали самыми трудными.

Ночью ветер стих, протока сделалась гладкая, солнце снова попыталось закатиться туда, где оно ночевало весь год, но у него опять не получилось – алыми цветами сияли небеса и тундра. Собственно, это была уже не тундра – во все стороны расходилось ровное, слепящее на солнце пространство – воды было больше, чем островов. Греби с мерным деревянным скрипом поднимались и снова погружались в воду.

Данила ждал моря, даже и волновался маленько – целый год не видел. Молил Бога, чтобы такая погода простояла еще день-два. Можно было успеть добежать до Оленька – дорога до него была известна. Дальше начинались берега, о которых никто ничего не знал, где-то вдоль них, а может, и открытым морем так же вот шел Анисим Леонтьев со своими казаками. Данила воображал себя на месте Анисима. Получалось плохо. Погоду на море не угадаешь, льды тоже – все что угодно могло случиться.

Солнце поднималось, рябые утренние мурашки побежали телом протоки. Впереди открывалась бескрайняя гладь воды с причудливо торчащими там-сям стамухами – лежащими на дне высокими одиночными льдинами. Данила с Иваном вглядывались напряженно, высматривая ход, берега их протоки едва угадывались, залитые водой.

– Дошли, Данила? – спросил Михайла. – Море, что ли?

– Не похоже. – Данила с недоверием и тревогой щурился против солнца.

Обсыхающие льды обозначали промоины многочисленных проток, которыми Лена приходила к морю. Сейчас все было накрыто водой. То и дело цепляли днищем песчаные мели.

– Сбились, похоже, с главного русла. Ставь кого-то с наметкой, Иван! – приказал Данила.

На нос пошел Васята, время от времени запускал длинный шест вперед по ходу коча.

– Две сажени! Полторы! – кричал, оборачиваясь. – Вода вроде уже с сольцой?!

– Так и есть, по приливу идем! Не дай бог здесь обсохнуть! – бормотал сам себе Колмогор, по завихрениям на глади воды направляя движение судна.

– Полсажени с четвертью! Левее бери! – кричал Василий.

За кормой начинала подниматься коричневая илистая муть, судно ощутимо тормозило, все упирались шестами и баграми с бортов, шесты вязли в илистом песке, но коч продолжал продвигаться среди водных просторов. По едва ясной промоине, что поморским нутром чуял Данила Колмогор.

Море Данила не увидел, но ощутил запах, от которого пьяно поплыла голова. Коч перестал цеплять дно, справа по борту всплыла любопытная морда нерпы… Под ними было прозрачно, а манящие дали уже ясно синели, как может синеть только море.

Поставили парус, несильный полуденный ветер сгонял холод обратно в море, еще и солнце, словно вспомнив, что на дворе лето, начало припекать. На палубе у очага оживились, шутки зазвучали, смех. Чуть обгоняя судно и рассеиваясь над морем, потянул дым.

Жарили яичницу на сале.