На третью ночь ветер стал стихать. Растянулись по реке, торопясь проскочить узкое место. На кочах поставили все греби, на больших их было где шесть, а где и восемь, ровно поднимались и опускались в воду. Было пасмурно, тихо и по-зимнему холодно. Река стремительно катила к недалекому уже морю. Студеному морю, Святому, Ледовитому или Полунощному – по-разному его называли, а в особых случаях со всем уважением – Море-океан.

Зимовье промышленников, о котором их предупреждали в Жиганском, увидели издали. На высоком берегу что-то вроде острожка было устроено – по осени сторожевые стены делали из бревен и снега и обливали водой, теперь же все растаяло, стены стояли дырявые – уже не нужны были, следующую зиму жить здесь никто не собирался. Внутри изгороди были чумы, в которых и зимовали, и два невысоких бревенчатых амбара, срубленные все из того же собранного по берегу плавника[59]. Рядом над обрывом – кособокая, но веселая часовенка с высоким крестом.

Ранние морозы застали в этом месте два коча с промышленниками, что поднимались в Жиганский. Реку сковало льдом, и полсотни человек остались переждать долгую зиму. С ними было и несколько казаков с государевой пушной казной, что везли с дальних рек.

Одичавшие от скудной жизни зимовальщики ждали судов с купцами и хлебом. Кто-то из промышленников думал продать соболей, пополнить запасы и вернуться на свою промысловую реку, другие собирались с казаками в Якутский. Все рады были первым людям. Отвешивали на берегу пуды ржи, торговались в чумах о мягкой рухляди. Хлеб здесь стоил дороже, чем в Якутском, соболя – дешевле. Колмогоровские казаки чесали репы – тут выменивать или уж дождаться совсем диких мест.

Среди пестрой толпы вынужденных сидельцев зимовья выделялся нестарый мужичок с жидкой бородкой. В ветхой, дыр на ней было больше, чем целого, монашьей рясе, подпоясанной веревкой. Данила видел, что им помыкали кому не лень, всякую работу давали делать, и он все делал, хотя и не сильно ловок был. Все над ним посмеивались.

Евсей Кокора ничем не торговал и к вечеру собрался выходить. Его люди стояли у кривоватой часовенки с шатровой крышей. Этот непутевый мужичонка-монах за зиму и соорудил ее на высоком месте над рекой. Стены щелястые, из плохо подогнанных бревен, что принесла река в эти безлесые места, но крест над шатром возвышался высоко. Когда подплывали, его первым и увидели.

Мужики крестились у аналоя[60] с иконами, серьезные, без шапок, кланялись низко. Тихон – так звали монаха – читал неторопливо и вдумчиво, в книгу почти не заглядывал. Почти час простояли. Монах не был священником и на церковные таинства права не имел, но до ближайшего священника было две тысячи верст, даже в жиганской церквушке он бывал наездами, а впереди у мужиков был трудный ледовитый путь, и они, строгие и отрешенные, подходили, целовали икону и худую благословляющую руку монаха, оставляли суеверные копеечки. Тихон на деньги внимания не обращал и после службы их не собрал, крестил казаков строго и с душой. И в лице, и в осанке его сейчас не было ничего от того драного мужичка – будто бы и ростом стал выше. Его латаная ряса не мешала важности его дела, а может, и помогала.

Этот Тихон приходил к Даниле, просился с ними, соглашаясь на любую работу только за хлеб. Данила отказал – больно нелепо выглядел монашек, да и не до него было.

Пока плыли, он не стал ни с кем разговаривать, опасался, что дело дойдет до Вятки, теперь же, переговорив с зимовальщиками, понял, что Кокора говорил правду – о большой и богатой Колыме уже знали все. Рассказывали и такое, что кто-то собирается переходить с Индигирки на Колыму сухим путем, а может, и перешел уже.

Данила мрачнее тучи сидел на корме своего судна и глядел на берег, с трудом удерживал себя, чтобы не выпить. Иван с Васькой сторговали у промышленников небольшой карбас, плотник возился с ним на берегу: конопатили, смолили, меняли мачту и веревки.

Наглый, идущий напролом земляк Михайла Стадухин опередил его. «Двух соболей подаришь – десять украдешь!» – беззастенчиво и весело щерился Мишка. Данила так не умел. Подносил воеводе поклонных соболей, как было заведено, но не ради воровства… Да и не в соболях было дело. Он опоздал в эти края лет на десять, и за это время все поменялось, его мечта о нетронутом востоке, о вольном плаванье, как ходили те, кто пришли сюда первыми, перестала существовать. Царский стольник Урасов где силой, где хитростью установил здесь не государевы, а свои порядки. Ему платили все: за отпуск на новые реки, за право торговать запрещенными товарами… Данила глядел на берег, там, каждый со своими заботами, бродили бородатые мужики. Умелые, рукастые мужики, уходящие бог знает как далеко, добывающие по лесам драгоценных зверьков, зимующие, где застал мороз… Данила воображал, скольких трудов стоили эти меха, и понимал, что не только корысть привела их сюда. Корысть была главной для Урасова, для Сибирского приказа, для государя, торгующего на соболей с заграницей. Для мужиков же, которые знают, как добывается мягкое золото, не корысть была главной, но эта вот жизнь. Как и для него, любящего и знающего море, Данилы Колмогора. И вот Урасов ради своего воровства вяжет его по рукам и ногам. Мозг Данилы бурлил, не находя выхода.

На берегу все перестали работать и глядели вверх по широкой Лене. Низкое вечернее солнце высвечивало несколько парусов. Данила бросил свои думы… три, четыре… большие, почти квадратные кочевые паруса медленно выплывали из-за далекого поворота. Мужики на берегу оживились. Гадали, кто это. Данила тоже не знал.

Кочи, их было пять, подходили, разворачивались носом против течения, чалились к берегу выше и ниже судна Данилы, на каждом было полно людей. Все это было непонятно. Данила узнавал многих казачьих начальников, что были на судах, они должны были идти по другим рекам, кто на Вилюй, кто вверх по Алдану.

Люди стали спускаться на берег, и вскоре выяснилось, что все они беглые.

Данила первым ушел из Якутского, а неделю спустя в остроге начались волнения. Служилым, назначенным не на самые дальние реки, Урасов стал выдавать по половине годового хлебного довольствия, денег же не давал совсем. Народ забродил, стали собираться и шуметь, многим воевода был должен еще и за прошлые годы. К служилым присоединились гулящие, при найме им тоже полагался корм. Урасов со своими людьми разогнал одно такое сборище, зачинщиков выпорол батогами, но это только разозлило народ.

Составили общую челобитную, в ней указали на тяжелые казачьи службы зимой и летом, на которые они поднимались «собой», на свои средства покупая у торговых и промышленных людей и у якутов коней, и кочи, и лодки, и нарты, и лыжи, и собак по дорогим якутским ценам. Для того одолжали вконец и стали босы и голы. Особенно настаивали на отдаче хлебных долгов, без которых в походах им приходилось голодать, есть траву, и сосновую кору, и коренья, и всякую скверну.

Принесли челобитную, собрались у приказной избы и стали шуметь большим шумом и невежливо, отказывались идти на службу, пока воевода не даст полного жалованья деньгами и хлебом.

Урасов снова попытался применить силу, но толпа разъярилась так, что воевода едва успел закрыться в своих хоромах. Его людей избили, бороды у них повыдрали и, выпустив из тюрем своих товарищей, замкнули туда воеводских. Снова пошли к Урасову, но тот продолжал грозить расправой. И тогда бунтовщики своей волей сбили замки на хлебных амбарах.

На другой день, силой отняв у торговых людей кочи, загрузились хлебом и оружьем и пустились вниз по Лене. На судах были служилые, гулящие, были и промышленники – все, кто решил уйти на дальние реки, куда они и раньше просились у Урасова, да он не пустил. Больше сотни человек поплыли, по дороге догнали и разграбили несколько судов торговых людей.

Добрых кормчих у них не хватало, стали звать Данилу с собой. На дальние реки.

Вятка со своими сидели на берегу и горячо обсуждали это дело. Заманчиво было, пользуясь этим большим шумом, сбежать туда, откуда пахло богатством. Временами то Вятка, то Ермолай ходили к бунтарям и что-то выспрашивали.

Данила с Иваном курили на корме.

– Они и между собой еще передерутся… – Иван хмуро глядел на берег. – Прут сломя голову сами не знают куда!

– С разбоя начали, им и кончат! – Данила был сильно возбужден происходящим. Будь это как-то по-другому, без грабежа и насилия, он бы ушел с ними, теперь же глядел на весь этот суетливый базар с досадой и ревностью. За его мечтой плыли. Он и сам только что думал о таком же…

– Не дойдут на Колыму, до первых льдов эта веселуха! – Иван нервно потянул из трубки, прищурился и покачал головой: – Вина с собой награбили двадцать бочек.

– Чего же трезвые?

– Договорились до дальних рек все довезти. Держатся, пока от Урасова бегут, а в море что будет? – Иван вытряс прогоревший табак за борт. – А ты чего думаешь? Неужели с ними хочешь?

Данила молчал. Представлял, как плывет на своем коче среди этих воровских. Там было немало его знакомых, обычные мужики, не хуже и не лучше других, да сорвались, вразнос пошли. Даниле никакой грабеж был не по нраву.

– Наедимся с ними говна, попомни мое слово, Данила. Во льды зайдем, то одних, то других спасать придется. Айда лучше, как Урасов наказал, там нет никого, а погоды дадут, так нынче же осенью вернемся в Якутский.

– С ними не пойду, – качнул головой Данила. Распрямился и стал выбивать трубку. – Опять не по-нашему выходит, Ваня.

– Не мучай себя, побежим спокойно, сами себе хозяева! Эти вон, может, здесь сойдут. – Иван кивнул на вяткинских, они все рядились, руками махали. – Нам и лучше, зимовье не надо будет ставить. Урасов и про ясак ничего не наказал, остается Анисим да чертеж – почти вольными плывем!

– Так уж и вольными… – усмехнулся Данила, но Иван говорил дело, про ясак указания были самые общие.

– Ну! А берега-то начертаем. Ты видал, чего Савва наделал?

– Чего?

– Хех, так он для купца… Погоди-ка. – Иван завертел головой. – Савва!

– Я здесь, – раздался голос из казенки.

Данила нахмурился: толмач мог все слышать.

– Ты не отдал еще?

– Нет, заканчиваю.

– Подай-ка Даниле поглядеть.

Савва выбрался наружу, дул на бумагу, суша чернила. На чертеже, размером локоть на два, была прорисована река Лена от Якутского острога и до самых низов. Со всеми притоками и большими островами, названия которых он выспросил у жиганских тунгусов, у опытных казаков и промышленников. Данила, год назад ходивший здесь, имен этим притокам и островам не знал – Лена была для него только дорогой к морю. С недоверием разглядывал работу чертежника. Изображено было не худо. Даже и Оленек, и переходы с Лены на Оленек изобразил.

– Вот, Свешников ему заказал… – улыбался Иван.

– Откуда же перевел? – перебил Ивана пятидесятник.

– Сам начертал. – Савва вытер нос измаранной чернилами рукой.

– Чего? – сморщился Данила на явное вранье. На бумаге была и та часть устья, где они еще не были.

– Я по прежним чертежам и росписям делал. – Савва твердо, даже как на глупого, смотрел на своего начальника. – Людей расспрашивал…

– Когда же успел? – недобро прищурился пятидесятник, раздражаясь от самоуверенного взгляда толмача.

– Такое недолго делается. – Савва забрал чертеж. – Вы сразу скажите, если на восток пойдете, я с купцом на Оленек уйду!

– Чего тебе там? – спросил Иван.

– Придумаю, как на Анабар попасть. Свешников поможет, он понимает, что значит грани начертать! – Савва смотрел спокойно, даже и вежливо, но и настырно, это и злило Данилу.

Толмач спустился на берег и направился к кочу Свешникова.

– Видал?! – еле сдерживаясь, свирепел Данила.

Он готов был выбросить все барахло толмача вслед за ним, и выбросил бы, если бы не чувствовал, что злость эта вызвана не Саввой.

– Ты чего на него так? Парнишка совсем, а ловко сделал, ты где такое видел?!

– Не вылупился еще, а петухом смотрит! – Данила развернулся на толпу мятежников. Все мужики с его коча были там, сидели среди знакомых. – Навязали на мою голову – не утонет, так другую какую дурь учинит!

– Что же, и чертеж плохой? – в сердцах уже спросил Иван.

– Да черт с ним…

– Чего черт с ним? Ты себя молодого вспомни, тоже смеха хватало!

– Я в его годах уже за кормилом стоял.

– Потому что батька тебе доверял! Он в тебе души не чаял, а ты попусту к мальцу приметываешься?!

– Ладно, пойду с купцом поговорю.

– То и скажи, что блажь твоя не складывается, так к мальчишке прикопался!

Данила замер, поднял взгляд на Ивана.

– Ты, Ваня, нашу с тобой волю блажью назвал? А чертежи для воеводы малевать – то доблесть?!

– Да я не об этом, чего ты?

Данила постоял, собираясь с мыслями, и направился к сходням. Навстречу от купеческого коча шел Савва с холщовым мешком и охапкой свечей в руках. Разошлись молча, Данила даже отвернулся. У него была последняя надежда, зыбкая, как утренний туман над морем: они говорили с купцом на одной из стоянок, и тот внимательно расспрашивал о путях на восток, в Теплое море.

Сели на бревнышко в стороне. Свешников только что выстоял против громко шумевших беглых, требовавших от него чего-то, но был почти спокоен, улыбался. Данила достал трубку.

– Морем, говоришь… В Камчатую землю? – Свешников кивнул на воровские кочи.

– Не веришь? – Колмогор замер, удерживая досаду. – Или этих боишься?

– Чего же не верю, дело хорошее. Савва голландские чертежи видел, по ним получается, отсюда и до Китая добраться можно… Но сейчас не до этого, другое тебе предложить хочу.

Данила смотрел внимательно.

– Я нынешний год в Якутском зимовать думаю. Коча три-четыре изготовлю. Добрых, морских… – Свешников помолчал. – Ты-то к весне вернешься?

Данила пожал плечом, не понимая, к чему тот клонит.

– Как бы нам вокруг Таймыра путь проведать?! Никто его не знает, а выгоды большие, если отсюда, с низовьев Лены, прямо в Архангельский город ходить! Савва посчитал, раза в три путь короче выйдет, чем реками да волоками.

– Он морские льды видывал, Савва этот? Это тебе Кокора про Таймыр напел?

– Многие про тот путь думают. Воевода Якутский будет против, ему надо, чтобы все меха через его таможню шли, но я за зиму добьюсь у него разрешения.

Пятидесятник смотрел с большим недоверием.

– У меня в Сибирском приказе есть люди, – пояснил Алексей. – Если к зиме вернешься, сам кочи будешь строить. Денег не пожалею, все, что надо для хода во льдах, изготовим!

Данила молчал. В их последнюю зимовку в Мангазее отец не раз говорил с кормчими, такими же опытными, как он, про короткую дорогу из Архангельска к ленским устьям. О большой реке Елюене на востоке уже тогда было известно от тунгусов. Весь путь был не таким уж и далеким, при добрых ветрах можно было в одно лето поспеть, Таймырский нос выступал на нем главным препятствием. Тех, кто совались туда с Енисея, не пускали льды – может быть, поэтому многие считали, что это не льды и не мыс, а матерая земля, уходящая неведомо куда на север, на тысячи верст.

Колмогор часто вспоминал те разговоры, когда ходил по Енисею. Казенные суда в те ненадежные края не посылались, кочи же торговых людей или промышленников даже если и пробирались тяжелыми льдами, то вести о разведанных дорогах держали при себе. Разные разговоры ходили о таинственном Таймыре.

– Ну, по рукам, что ли?! – Купец глядел очень серьезно, протянул руку. – Если осилим это дело, я других торговых людей подтяну, поставим по морскому берегу зимовальные избы… Чего ты?

Данила все молчал, поднял глаза на Алексея, в них бродила какая-то новая мысль:

– А чего сейчас не попробовать? В ту сторону идем!

Купец покачал головой:

– Дело непростое, не мне тебе говорить… Я и сюда поплыл, чтобы самому эти льды рассмотреть. Получу отпускную грамоту, суда надежные подготовим, людей подберешь… Давай, возвращайся, дел много!

Данила кивнул, подал руку, но сам все еще думал.

– Я знал, что мы поладим. – Купец крепко сжал ладонь Данилы. – Савву берегите! Ты путь проложишь, Савва берега на бумагу нанесет, я их в Сибирский приказ подам! Может, и вместе поедем! Был в Москве-то?!

Данила все смотрел напряженно.

– Посмотрим, как Савва с этим гнилым углом управится. Языком болтать – не кули тягать!

– Это точно! – Свешников поднялся. – Не станешь меня ждать?

– Не взыщи, Алексей, тебе тут рядом, а нам еще искать ту реку. На море один день может всего лета стоить!

– Ну, Бога тебе в помощь, Данила!

– И тебе, Алексей!

Отказываться от своих душевных замыслов всегда непросто, но тут уж, видно, где-то на небе вмешались. Начиная с Жиганского Данила пребывал в больших сомнениях, и вот все разрешилось. Все еще было вилами по воде писано, но трезвый деловой настрой Свешникова, да и само это непростое дело взбодрили. Торговым людям тот короткий путь был нужен, ему тоже. Данила рад был, что у него появился сильный сообщник против Урасова. Дело, что затевал Свешников, было не просто большое…

Он поднялся к себе на судно, хотел обсудить все с Иваном, но у того нашелся земляк среди зимовальщиков, чуть ли не из соседнего села. Иван нацедил склянку вина.

– Данила, не ругайся, не спросясь новый бочонок вскрыл, земляк вот, Петька, соболей на Оленьке ловил! Садись с нами!

Данила сходил за чаркой. Земляк Ивана был пожилой, почти старик, но и в эту осень собирался на промысел. На Оленьке он промышлял три года, но рассказывал неохотно. Когда подпил, Данила прямо спросил про реки за Оленьком, про Анабар.

– Нам туда ходу нет, мы и не знаем. – Промышленник взял четвертинку луковицы и стал жевать с хлебом.

– Так уж и не сбéгали ни разу в ту сторону?

– И на Оленьке мест хватает, а туда небось далёко. В позапрошлом году не в те ли края воевода казаков отправлял? Ваську Терентьева да Матюху Титова… Человек пять их было. Вернулись, челом Архипу Ворыпаеву били: тунгусы тамошние, мол, крепко непослушны, вышли против них многими людьми и прогнали.

– В Жиганском думают, не ходили они никуда, воровством сели где-то на промысел, а потом наврали… – Данила смотрел внимательно, не скажет ли старик что-то еще.

Петр задумчиво чесал под шапкой.

– Может, и так, чего же не набрехать, где-то они шастали всю зиму… Да только соболей куда дели? Они ить пустые вернулись!

Замолчали. Даниле понятно было, что старик темнит.

– Там должна быть большая река. Нас шлют, чтоб по ней грань между Якутским и Мангазеей провести.

– Ну, оно воеводе-то якутскому виднее… – Промышленник хитро прищурился на Данилу. – А казаки из Мангазеи куда хотят, туда и ходят, они и на Оленек забредают.

– Разбойничают?

– А то не знаешь! У мангазейских и промышленники свои! Думай, казак! Что-то там за Оленьком не гораздо!

Солнце только-только начало подниматься, а люди Данилы и Семена Вятки стояли без шапок возле часовни. Монах разжигал кацей[61]. Заходил попутный южный ветер, крепчал на глазах, он же не давал поджечь монаху ладан. Старик Ермолай помог, у них задымилось, и начался молебен. Данила встал вместе со всеми. Рядом с Саввой и Михайлой. Кузнец после непростых, видно, раздумий решил идти вместе с ними, купил у Свешникова хлеба, вина и табака – Савва прельстил рассказами о красотах морских берегов, которых сам еще не видел.

Отчалили. Подняли парус. Данила встал на сопец. Ветер давил чуть вбок, но шли ходко. Было уже семнадцатое июля. Середина лета. Круглые сутки светило солнце. Данила после разговора со Свешниковым заторопился. До осеннего ледостава на Лене времени было достаточно, но могло и не хватить, и такая неопределенность только добавляла бодрости казачьему пятидесятнику.

Савва сидел на носу, гладил Черкана, который сам совался к нему умной мордой, и думал о торговом человеке Алексее Свешникове, щедро одарившем его за чертеж Лены и Оленька. Он сделал его меньше чем за неделю, а вышло хорошо, самому понравилось, но Алексей отвалил соболей так, что неудобно стало… И еще столько же обещал за чертеж морских берегов. Савва вырос в достатке и честности и совсем не был корыстным, но тут благодаря дальновидному купцу в нем проснулась гордость за свое ремесло. В Тобольске ему как помощнику отца вообще ничего не платили. Иногда подвыпивший воевода дарил что-нибудь. Отец за чертежи тоже не получал ничего…

– Вот так, Черкан. – Савва улыбнулся и погладил пса за ухом. – Чертежи им вроде как нужны, а можно бы и без них… В сторублевых кафтанах ходят, кафтаны им нужнее!

Савва видел, как неспокоен был Данила в последние дни, слышал иногда их разговоры с Иваном, теперь же, кажется, все утряслось. Данила молчал, но, скорее всего, Свешников тоже разговаривал с ним о Таймыре. Савве голову кружило от предстоящей работы. От нежданно свалившегося на него счастья и сладкого рабочего страха. Вычерчу Анабар, тогда и с купцом отпустят. Он щурился на ленскую даль, пытался вообразить земли, что ждали их впереди. Мысленно раскладывал листы большого чертежа, на него предстояло уместить пространство, о котором он имел самые смутные представления. Он поднял голову на песчаный остров, мимо которого проплывали, за ним была протока, потом коренной берег Лены, заросший кустарниками, а еще дальше голубизну неба подпирали снежные вершины. На глаз – а он очень хорошо мерил глазами – и не определить было, как они далеко. Но Савва смело шагнул, а скорее полетел в воображении дальше и дальше. Под ним лежали хребты и долины рек, надо было запомнить, как они текут, и ему казалось, что он запоминает. Этой почти игре его научил Курбат Иванов. Летать над горами и реками очень помогало в работе.

Географические координаты, позволяющие точно наносить объекты земной поверхности на карты, к этому времени активно уже применялись в Европе, на Руси же до них дело еще не дошло. Даже и большие чертежи, создаваемые по заказу государя, выполнялись на глаз и зависели от воображения и талантов чертежников. Это было ближе к искусству, чем к математике, на которой основывается география. И таланты эти были немалые. «Чертежная книга Сибири» (1699–1701) и «Хорографическая книга Сибири» (1697–1711) Семена Ремезова поражают практической точностью и обилием сведений. Ремезов, живя в Тобольске, начертал всю территорию Сибири, и даже с некоторыми прилегающими странами. Основой для его работы служили чертежи (воображение и умение рисовать) таких чертежников, как наш Савва. Увы, время не сохранило оригинальных чертежей, составленных Курбатом Ивановым, Семеном Дежневым, Михаилом Стадухиным и другими землепроходцами и мореходами.

В разговорах с тунгусами и промышленниками толмач пытался понять, что ждет их за Оленьком. Разгадывал испорченные роспись и чертежик, найденные в коче Леонтьева. Савва уже точно знал, что в тех пределах, к которым они направлялись, есть большая река, годная для грани. Он внимательно пересмотрел росписи, что привез из Тобольска, и нашел название Анабар, которого раньше не замечал. Оно встречалось в двух разных отписках мангазейских казаков, один раз как Анабар, и еще – как Ананабар, в первом случае река была указана притоком Хатанги, во втором – как самостоятельная большая и рыбная река, но ясности, где она находится, не было. Тунгусы в Жиганском уверенно говорили, что Анабар впадает в море недалеко от Хатанги, однако сами там не были и, сколько туда ходу морем, сказать не могли.

Савва сложил свои записи, взял кусок хлеба и пошел к аманату. Как он ни пытался с ним подружиться, тот по-прежнему отвечал без охоты или лежал отвернувшись и не отвечал совсем. Савва поздоровался, просунул в клетку хлеб. Думал, как начать разговор. Инка взял хлеб и неожиданно спросил первым:

– Куда меня везете?

Савва присел рядом на куль с мукой.

– На Анабар-реку. Ты знаешь такую?

Инка молчал. Он впервые смотрел на Савву глаза в глаза.

– Почему на Анабар?

– Говорят, твой отец там сейчас.

– Наши родовые угодья здесь, в ленских устьях, дальше Оленька мы не кочевали.

Инка был чем-то взволнован, даже хлеб не ел.

– Меня зовут Савва! – не в первый раз уже назвал себя толмач. – Мне жаль, что тебя посадили в клетку…

Инка молчал, в умных узких глазах блеснула живая мысль. Это тоже было впервые.

– Большая Анабар-река?

– Вы идете не знаете куда? – чуть заметно усмехнулся тунгус.

– Сухим путем отсюда сколько идти?

Савва достал книжку и перо. Откупорил плоскую склянку с чернилами, что всегда болталась у него на шее на тонкой бечевке. Инка с любопытством наблюдал за его приготовлениями, положил хлеб рядом на лавку.

– Не знаю, я там не был.

– А как Анабар к морю приходит, ты не слышал? Далеко от Оленька?

На лесенке показались ноги в сапогах, потом и весь Семен Вятка, направился было в свой угол, но услышал разговор и свернул к клетке.

– Это ты здесь?! Опять хлебом его кормишь? – Семен проверил замок и строго вперился в узника. – Ну-ка встань! Встань! – Заорал и сквозь прутья клетки схватил аманата за кафтан.

Инка поднялся, привычно снял с лавки меховой кукуль, под ним ничего не было. Потом показал руки.

– Зачем ты его так? – В потемневших глазах Саввы вспыхнул гнев.

– Сопли вытри, мне указывать! Смотри замок не тронь!

Когда десятник ушел, Инка лег, отвернулся и больше не отвечал на вопросы толмача.

Дошли до острова Столб. Саженей на пятьдесят, даже и выше торчали из воды его скалистые берега, вызолоченные утренним солнцем. Вокруг разливалась безбрежная водная гладь – громадное устье Лены уходило отсюда в разные стороны, дальше великая река текла многими сотнями больших и малых рукавов. Год назад Данила сворачивал от Столба в восточную протоку, теперь же, трижды перекрестившись, направил коч в противоположную сторону.

Солнце поднималось, слева стал хорошо виден недалекий как будто хребет. Он тянулся к морю, как раз как им надо было. Данила с Иваном давно за ними наблюдали, их опыт говорил, что идти надо той протокой, что ближе всего к этим хребтам, она могла быть самой глубокой. Как туда попасть, было неясно, промышленники по пути на Оленек часто оказывались не в той протоке и затем на мелях. Рукав, которым они плыли, чем дальше, тем сильнее отворачивал на юг, тогда как Лена шла строго на север, так не должно было быть, но туда текла вода.

Двигались без ветра на гребях, часа через два пути маточка показывала, что они плывут прямо на юг. Течение замедлилось, и у многих на коче явились сомнения – в той ли они протоке и не пришлось бы возвращаться.

Вокруг было обзорно, берега низкие, торфяные, с болотами и цветущими болотными травами. В небе полно птиц, их крики громко разносились в сыром утреннем воздухе. Без ветра налетели несметные комары с мошкой. Развели дымари, но они помогали мало.

Вскоре протока начала поворачивать на запад, хребет впереди приближался, и к обеду они слились с другим большим рукавом Лены. Он и шел вдоль хребта к морю.

Савва в очередной раз померил глубину, под ними было уже шесть саженей и несло хорошо. Настроение у всех поднялось, перекусывали свежим хлебом, что напек на всех гулящий Устин Петров в печи зимовальщиков. Данила посматривал вокруг и улыбался чему-то про себя – может быть, своему везенью, в которое очень верил. А может быть, тому, что часть его мечты сбылась – они были одни!

В это время внутри под палубой раздалась громкая брань, над лесенкой показалась драная шапка, а затем и худое лицо Тихона. Сзади монаха пихал Семен Вятка.

– Ты как туда залез, бесово отродье? – бушевал десятник. – Гляди-ка, православные! За моими кулями спрятался!

Все с удивленьем разглядывали монаха, его редкую бороду и рясу, испачканные серой ржаной мукой. Из дыр разбитых сапог торчала трава, которую монах напихал для тепла, и большой палец черного цвета.

– Вот пес! – Семен продолжал матерно лаять человека, которому утром благодарно целовал руку. – Ко мне на острожек просился: часовню, мол, вам поставлю… Ну ты погляди! Давай к берегу, Данила, пусть обратно сам волокется!

Инок смотрел на Колмогора кротко и даже виновато, но и с наивной упертостью, от чего Данила не удержал улыбки.

– Ты чего?! – не понял Вятка.

– Куда его ссадишь? Он же пропадет.

– А тут он кому нужен? У него ни харчей, ничего! На чужой хлеб остался! – Семен ухватил монаха за ворот. – Чего жрать будешь? Правду Божью?!

Монах не слушал десятника. На Данилу смотрел:

– Я всякую работу могу делать. В Якутском Урасов с меня шкуру спустит, я там на цепи сидел.

– Ну вот! – подхватил Семен. – Еще и беглый!

– Оставь его, Данила, – заступился Михайла. – У меня есть хлеб. Тихон – малый добрый, я его знаю.

– Лады, – кивнул Колмогор. – Живи у нас в казенке.

– На свой корм берешь, Данила! Мне в остроге этот Божий придурок не нужен! – недоумевал Семен. – От него воняет как от пса!

– Уймись, Сенька, – снова заступился за монаха кузнец. – Мы все здесь не цветами пахнем!

В довершенье Настасьина кошка взялась громко рожать, и Вятка на глазах у всех вытащил ее из грузового отсека и вместе с первым котенком выбросил за борт. Руки вытер о порты. Как ни груб был народ, а многим это не понравилось. Савва вцепился в борт, кошка плыла за удалявшимся судном. Кто-то вспомнил плохую примету.