С визитом к священнику вышло очень удачно. Мисс Хикс собралась на почту отправить только что написанные письма, и девочки увязались за ней. Не доходя до деревни, они встретили мистера Суонелла, шагавшего по направлению к дому и весело сбивавшего тростью головки репейников. Он приподнял шляпу и сказал:

– Доброе утро, дорогие мисс. Я ходил причащать бедного Твиста. Но он раздумал умирать, а сидел и кушал кашку. И сказал, что только идиоты (прошу прощения, мисс, это цитата) умирают в такую прекрасную погоду. Так что я повернул через оверштаг* и пошёл домой дописывать завтрашнюю проповедь.

– Ваше Преподобие, нам надо поговорить с вами. – обрадовалась Мегги. – У меня появились сомнения относительно фразы: «Освяти их истиною Твоею: слово твоё есть истина».

– Евангелие от Иоанна, 17:17, – узнал цитату мистер Суонелл.

– Что? – ужаснулась мисс Хикс. – Приличная юная леди не может испытывать сомнения в догматах англиканской церкви! Это ересь!

– Не волнуйтесь, мисс Хикс, я разберусь с этим случаем, – серьёзно ответил священник, хотя глаза его смеялись. – Дорогие юные леди, не зайти ли нам ко мне в пасторат. Мисс Хикс пока выпьет чаю, который ей предложит миссис Суонелл, а я побеседую с моими духовными дочерьми и спасу их заблудшие души. Где-то у меня была проповедь как раз на эту тему.

– Благодарю за приглашение. Я вполне могу оставить вам моих подопечных, а сама схожу на почту, – отказалась от приглашения мисс Хикс, не любившая миссис Суонелл.

Думаю, не стоит уточнять, что девочки очень обрадовались.

Итак, мисс Хикс отправилась направо, на почту, а мистер Суонелл и сёстры – налево, к пасторскому домику. Их встретила у порога миссис Суонелл – кругленькая улыбчивая женщина, и вправду очень смуглая, черноволосая и черноглазая, как цыганка.

– Вот славно! – обрадовалась она, образовав на щеках премилые ямочки. – У меня есть сливовый тортик и много засахаренных фиников.

Алиса воодушевилась, Мегги отказалась:

– У нас очень мало времени, миссис Суонелл. Нам надо срочно спасать наши души!

– А что, после тортика спасать души будет уже поздно? – удивилась миссис Суонелл.

– Я хочу тортик, – жалобно сказала Алиса. – Давай, Мегги, ты спасай душу сейчас, а я как-нибудь потом.

Довольная миссис Суонелл усадила Алису за стол, налила ей чаю, поставила угощение. А Мегги проследовала за священником в его кабинет на втором этаже.

Она никогда здесь не бывала. Как непохоже на отцовский кабинет! На стенах ни черепов, ни ружей. В шкафах – коричневые толстые книги с осыпавшейся позолотой заглавий, очень серьёзные и явно без картинок. На каминной полке большая матросская кружка, квадрант*, две розовые шипастые раковины размером с голову Мегги, ржавый гарпун, старинные испанские часы позолоченной бронзы (неисправные), веточка коралла, похожая фигурой на мисс Хикс, тарелка с позолоченные кораблем в фиолетовом море, изображенным под таким углом к волне, что, казалось, он не плывёт, а лёг на бочок в доке для кренгования*. Рядом с камином стояло кресло, на нём небрежно валялся, спадая на пол, большой вахтенный плащ – в него можно было завернуть штук пять Мегги.

Около окна на отдельном столике располагалось странное устройство. Металлической колокол висел над двенадцатью бутылочками с водой, в каждой бутылочке сидела живая пиявка.

– Это зачем? – удивилась Мегги.

– Это прибор для предсказания бурь*, – пояснил священник. – Такой же демонстрировали на Международной Промышленной выставке в Лондоне в 1851 году. И я сразу себе заказал копию. Жаль, что его изобрели в пятьдесят первом, тогда я уже ушёл с флота, а то бы непременно возил с собой. Сколько бед натерпелись мы, когда в Сарматском море не заметили вовремя приближения урагана! А будь у меня этот прибор, всё окончилось бы хорошо, и ребята остались бы живы – и Кендалл, и Робинсон, и Сван, и О,Брайен, и малютка Петуик, мир их праху. Море отдаст своих мёртвых* – сказано в заупокойной корабельной службе, но как это не утешает, Боже мой!

– Пиявки что ли начинают верещать, когда начинается буря? – заинтересовалась Мегги.

– Нет-нет, пиявки молчаливы, как юферсы*. Видите, мисс Мегги, на горлышке каждой бутылочки находится металлическая трубка с куском китового уса* и проволокой, прикрепленной к молоточкам. Как только пиявки почувствуют приближение бури, они не кричат: «Эй, уваливай на румб!», они начинают карабкаться вверх по бутылочке, надеясь спастись. И задевают китовый ус, который дёргает проволоку. А проволока приводит в движение молоточки. Молоточки ударяют в колокол. Чем чаще звонит колокол, тем больше вероятность, что будет буря.

– «Внимание! Вероятность бури составляет шесть пиявок!», – пробормотала Мегги. – Бедные пиявки! Сидеть всю жизнь в бутылке.

– Но они спасают человеческие жизни, – возразил священник. – И потом, бутылочки прозрачны и выставлены кругом, пиявки могут видеть друг друга и как-то общаться.

– Рожи корчить друг другу? – уточнила Мегги. – И что, часто звонит колокол?

– У нас в Ламаншире непростительно мало бурь и штормов, – грустно сказал священник. – Потому что суша кругом. Мне так хочется переехать на побережье. Там пиявки точно пригодятся. А здесь – увы. Здесь одни проповеди.

И печально посмотрел на письменный стол – огромный, занимающий почти половину кабинета, заваленный бумагами. Там были стопки писчей бумаги, почтовой, оберточной, белой, полубелой, промокательной, валялись марки – три английские и одна с непонятными буквами, обгрызенные гусиные перья, стальные перья, (необгрызенные по причине твёрдости), рассыпанные карандаши, зеленые закладки, стопка тетрадей исписанных и стопка чистых, линейка, нож для разрезания бумаги… словом, стол больше походил на прилавок торговца канцелярскими принадлежностями, чем на рабочее место священника. На углу лежала Библия, пухлая и вся в закладках. На другом углу стоял чернильный прибор: джентльмен в чем-то вроде Джековой ночной рубашки и с посохом и расколотая скала у его ног. В эту скалу, слишком квадратную, на взгляд Мегги, и следовало макать перья. А сбоку сидел толстый ангел и следил, чтобы процесс макания происходил правильно.

На краю столе лежал полуисписанный лист, видимо, с начатой проповедью. Мегги заглянула и прочитала:

«Однажды во дни Нерона, нечестивого порождения акулы мегалодона и мерзкого иктитерия, в Риме случился голод. Хлеба совсем не было. Бедные люди стояли на берегу и ждали прибытия кораблей с зерном из Египта. Когда корабли пошли в бейдевинд* и бросили якорь в бухте, бедные люди возопили от отчаяния: «Ах чтоб вам триста гарпунов в зад, окаянные каракатицы!» Потому что корабли были нагружены песком, который император-тиран повелел доставить для арены цирков. Чтоб ему корму акула откусила, чтоб он весь сгнил от киля до клотика*, какая отвратительная жестокость! Тогда один купец, чьё судно было пришвартовано у причала, сказал капитану: «Заруби себе на носу, в следующий раз ты вернешься из Александрии только с зерном, даже если это будет так же трудно, как верповать* корабль с полными трюмами в штиль сто миль! А иначе висеть тебе на нок-рее*, а всей команде болтаться под килем!» Увы! Я, как этот язычник-купец, в последнее время вижу громадные галеры, гружёные дрянным, как помёт амфициона, песком разных философий и гипотез, и говорю себе: «Никак нет! Я не стану перевозить на своём судно ничего, кроме Истины Божьей, кроме Хлеба жизни, в котором столь нуждаются люди».

– Ух, как интересно! – восхитилась Мегги. – Прямо роман из морской жизни! А дальше что было? Этот купец привёз хлеб и всех спас? Или король… то есть император Нерон его казнил за самоуправство? А капитан? Какие у него были приключения?

– Дальше я еще не сочинил, – смущенно почесал в затылке священник. – Тебе правда понравилось?

– Очень! – воскликнула Мегги. – И такой язык интересный, совсем не похоже на проповедь.

– В том-то и дело, что язык, – замялся священник. – Нельзя так вольно читать проповеди. Поэтому я пишу, как думаю, а моя дорогая Исабель потом вычёркивает все морские термины. Вот послушай, как она утром, когда я ходил причащать Твиста, отредактировала этот кусочек.

И мистер Суонелл взял другой листок бумаги, лежавший правее первого и исписанный другим, куда более изящным почерком:

«Однажды во дни Нерона в Риме случился голод. Хлеба совсем не было. Бедные люди стояли на берегу и ждали прибытия кораблей с зерном из Египта. Когда корабли причалили, бедные люди возопили от отчаяния. Потому что корабли были нагружены песком, который император-тиран повелел доставить для арены цирков. Какая отвратительная жестокость! Тогда один купец, чьё судно было пришвартовано у причала, сказал капитану: «В следующий раз ты вернешься из Александрии только с зерном» Увы! Я, как этот язычник-купец, в последнее время вижу громадные галеры, гружёные песком разных философий и гипотез, и говорю себе: «Никак нет! Я не стану перевозить на своём судне ничего, кроме Истины Божьей, кроме Хлеба жизни, в котором столь нуждаются люди»*.

– Первый вариант лучше, – сказала Мегги.

– Мне он тоже больше нравится, – вздохнул священник. – Но что толку сидеть на салинге, когда в шторм падает грот-мачта*?

– Ваше Преподобие, мне кажется, вы ошиблись, – сказала Мегги. – Между Римом и Александрией нет моря. там сухо, там продолжена дорога, живут люди.

– Видишь ли, дитя моё, император Нерон правил Римом около двух тысяч лет назад. В те времена существовало так называемое Средиземное море – не очень глубокое, но тогдашние небольшие галеры вполне проходили. Одним концом оно соединялось с Атлантическим океаном, а другим уходило к Сарматскому морю. Но перешеек между Африкой и Испанией поднялся и перекрыл доступ воды из Атлантики. И Средиземное море высохло. Теперь это плоская равнина с солончаками и цепочками соленых озер. Возможно, оно совсем высохнет, а возможно, наполнится снова. Поговаривают, что надо проложить железную дорогу «Рим-Александрия» через старое королевство Критос. Но вернемся к делу. Что вас смущает в отрывке из Евангелия от Иоанна, дорогая мисс Беннинг?

– Да уже почти ничего, – пожала плечами Мегги. – Мне после беседы с вами вдруг стало всё ясно: Слово – это Истина, если не враньё, поэтому врать нехорошо.

– Ух! – поразился такому толкованию мистер Суонелл. – Что-то в этом есть. Коротко и ясно. Вообще-то Святой Иоанн имел в виду другое. Это про освящение служителей церкви и миссионеров. Хочешь, я поищу свою проповедь на эту тему?

– Первый вариант или второй, после вычёркивания миссис Суонелл? – уточнила Мегги.

– Второй, конечно. Первый я сразу сжигаю, – и священник кивнул на камин. Несмотря на жару, в нём тлели угольки. Камин был изнутри выложен белым кафелем, и угольки отражались в каждой плитке, образуя очень симпатичное подобие фейерверка*.

– Второй не надо, – вздохнула Мегги. – Спасибо, Ваше Преподобие. Вы разрешили мои сомнения. Кстати, у меня к вам еще один вопрос.

– Ага! Я почему-то так и думал, – улыбнулся священник.

– Вернее, просьба. Не могли бы вы украсть нашу Софию?

– Что?!!

– Не насовсем, временно, – успокоила его Мегги. – Вы же были пиратом, вы украли у султана миссис Суонелл, значит, дело для вас привычное.

– Разве я был пиратом? – удивился священник. – Я был судовым свяшенником на корвете «Разящий». И я ничего не крал ни у султана, ни у кого вообще.

– Ну, пожалуйста, – упрашивала Мегги. – Вы ее украдете и спрячете… ну, вот в этот книжный шкаф она как раз поместится, если книги вынуть, а Софию немножко утрамбовать. А Джек её найдёт и спасёт. И она в него влюбится и выйдет замуж. А иначе Джек лишится наследства.

– Ах вот оно что, – задумчиво протянул священник. – А разве это хорошо, если милые молодые люди поженятся только ради того, чтобы получить наследство, владеть имением? Но не будут испытывать друг к другу любви и уважения, будут раздражать друг друга, и так всю жизнь, год за годом, десятилетие за десятилетием. Да это же ад! Чтоб вас меч-рыба протаранила, это худшее, что можно придумать для них!

Мегги растерялась. С этой точки зрения она ситуацию не рассматривала.

– По-моему, Джеку всегда София нравилась, – неуверенно сказала она. – А София на него ругается и даже дерётся табуреткой, что он из-за наследства на ней женится, а не говорит комплименты, как француз.

– Табуреткой? – удивился священник. – А я считал мисс Софию холодной и надменной. А она вишь какая пылкая… в крюйт-камере* ей самое место.

– Ваше Преподобие, Софию непременно надо украсть, – упрашивала Мегги. – Ну пожалуйста!

– А как же заповедь «Не укради»? – лукаво спросил священник.

Мегги немного подумала:

– По-моему, это неправильный перевод. Тоже с вычеркнутыми кусочками, как ваши проповеди. По-моему, там должно быть написано подробнее: «Не укради, разве что ненадолго, а потом положи на место».

Священник хмыкнул и спросил:

– Как же я изловлю вашу Софию? Она весь день по хозяйству бегает – то в кладовую, то в страусятник, то в бельевую. И она девица корпулентная, я ее на голову ниже и на десять фунтов худее. Я ее не осилю. Вот мисс Луизу легко украсть – целыми днями лежит себе в кресле, кради хоть сто раз на день.

– Вы хотите украсть Луизу? – удивилась Мегги.

– Ни в коем случае, – отказался священник. – На что мне леди, которая с утра до вечера ноет и ноет. Вот заставить бы её пару недель палубу драить, небось взбодрилась бы. А еще лучше поставить ее к румпелю*…

– Дорогой! – послышался снизу голос миссис Суонелл. – Вы закончили свои богословские занятия? Мисс Хикс пришла за девочками.

– Да-да, дорогая Исабель, – отозвался священник.

– Так вы отказываетесь? – уточнила Мегги. – Тоже мне, пират.

– Конечно, отказываюсь! Любой пират имеет право раскаяться и завязать. – подмигнул ей мистер Суонелл. – И вести праведную жизнь священника. Не так ли, дитя моё?