«Эй, ты», — говорю я, но как только она начинает говорить, я понимаю, что мой тон слишком мягкий.

«Я иду к стене, можем встретиться? У меня мало времени, но мне нужно с тобой поговорить».

Мне не нравится паника в голосе Эстер, но тишина мне нравится еще меньше. Это значит, что она скрывает свою поездку от окружающих, а это может быть только ее семья.

Я уже открываю новое окно со своего рабочего стола, чтобы быстро заказать ей пропуск, пока отвечаю на звонок.

«Конечно. Всегда.»

И когда я произношу это слово, что-то, что начало складываться в голове в кабинете Саши, наконец-то доходит до меня. Я должна быть жива, потому что есть кто-то, кто нуждается во мне.

С её светлой, некрашеной кожей и библейским именем без приставки «х» , моя сестра, вероятно, могла бы пройти через Уайли-Сити без пропуска. Но это не про Эстер. Эстер поступает по правилам, не просто по Книге , а по любой книге.

Первые пять минут нашего визита она прикасается к моему лицу и ругает меня за то, что я не сказала ей, что мне больно. Она говорит, что принесла бы мне отвар из корней для лечения боли в ребрах, на что я отвечаю, что именно из-за вонючей грязи я ей и не сказала. По ее взгляду я понимаю, что она не осознает, что эти следы необратимы, и я не пытаюсь ее переубедить. Ее голос исцеляет что-то внутри меня, даже если она просто придирается. Слышать, как она говорит без страха и стыда, совсем не так, как в прошлый раз, когда я ее слышала, — это само по себе дар. Я смотрю на нее, ища признаки повреждений или следы насилия. Но ничего нет. Это Эстер, которую я еще не подвела.

Вскоре она переключает свое внимание с меня на город. Мы находимся в садовом участке недалеко от входа в магазин Уайли, поэтому ей не нужно тратить много времени на возвращение домой. Мы на высоте сорока этажей, но растения растут из земли так, как никогда не будут расти у нее на заднем дворе. Она не впечатлена. Ей, должно быть, эти растения кажутся бесполезными. Деревья, кусты и цветы — красивые вещи, но несъедобные.

«Такие сады созданы для эстетики и улучшения качества воздуха. Здесь также есть огороды и фруктовые сады».

«Очень хорошо», — говорит она, и слово «хорошо» почему-то становится её противоположностью. «Нет мух?»

«Нет, но там есть пчелы. Я их видел».

"Мед?"

«…Нет, только пчёлы».

Она кивает. Продажа меда в город — один из основных источников дохода для жителей сельской местности. Они не могут собрать достаточное количество, чтобы конкурировать с более дешевым импортным медом, но у некоторых жителей Уайлз такая же сладкая любовь, как и потребность в благотворительности. Переплата за мед, который продают бедные, приводит их в восторг.

«Мама знает, что ты здесь? А Дэн?»

Она качает головой. «Я должна помогать женщинам из внутреннего Пепла».

«Они отпустили тебя одного, думая так?»

«Майкл внизу. Но он тоже не знает, зачем я здесь».

Я сижу на скамейке. «Я тоже».

"Мне нужна помощь."

"Я полагал."

Она садится рядом со мной, поправляя свою бледно-голубую юбку на бедре, чтобы не занимать лишнего места. Ее люди умеют визуально уменьшаться.

«Я заметила, что во время инвентаризации некоторые товары пропали», — говорит она.

«Как, например, прихожане, которые берут больше еды, чем им разрешено?»

Она машет рукой. «Меня бы это никогда не волновало. Дело в порошке. В порошке Майкла».

У меня едва хватило времени, чтобы понять, что она имеет в виду взрывчатку, когда добавляет: «Это происходит с момента открытия, и ситуация только ухудшается».

Я только что села, но тут же встала и начала расхаживать взад-вперед. Я остановилась, когда последователи Уайли начали на меня пялиться. Остальные в саду украдкой поглядывали на нас; длинные рукава и фартук Эстер привлекают внимание точно так же, как оранжевые рясы приезжего монаха. Она так похожа на Уайли, если бы не ее кожа, которая видит настоящее, нефильтрованное солнце, что они хотят держаться поближе к этой безопасной, знакомой, но в то же время достаточно экзотической новизне. Они улыбаются так, как никогда бы не улыбнулись кому-нибудь из центра города или глухих пустынь. Это все еще снисходительный взгляд, взгляд, которым одаривают щенка, а не равного, но он менее опасен, чем недоверие, которое мы испытываем к остальным.

«Ты рассказал Дэну?» — спрашиваю я.

«Да. Он просто улыбнулся и сказал, что, должно быть, произошла ошибка при записи, или что Майкл тренировался и забыл указать, что использовал. Он сказал мне не обращать на это внимания».

«Но вы этого не сделали».

Потому что, конечно же, она этого не сделала. Эстер самодостаточна, как гора. Она бы не обратилась ко мне, пока не исчерпала бы все способы решения этой проблемы самостоятельно.

«Нет, не делала этого». Она опускает взгляд, немного виноватая, может быть, но не раскаявшаяся. «Я помогаю некоторым людям в центре Эша. Я не поучаю, как мама и папа, просто помогаю, и им это нравится. Я спросила одного человека, которому доверяю, слышал ли он что-нибудь о том, что кто-то пытается продать наш дом. Он сказал, что нет, но его человек — беглец, и после того, как я спросила, он стал следить за мной. Однажды ночью он услышал что-то о нашем здании. Он рассказал мне об этом напрямую, но я не знаю, что это значит, и он тоже. Это язык беглецов».

Она не спрашивает меня, знаю ли я этот язык, и мне это нравится, потому что это значит, что она не будет спрашивать, откуда я это знаю. Это создает ощущение полного отсутствия осуждения, и я понимаю, как жители центра города могут быть очарованы ее непринужденной манерой поведения.

«Сыграй», — говорю я.

У Эстер есть портативный тревожный аппарат, не дорогой, но он достаточно громкий, чтобы я легко расслышала отрывистое, лающее сообщение. Я слушаю его дважды, не потому что сначала не понимаю, а потому что хочу выиграть время. Я смотрю на деревья. Я представляю ее здесь, в безопасности, подальше от бегунов, песчаных бурь и Ника. Но она не была бы Эстер без своего стада, и я знаю, что она никогда бы не пришла, даже если бы мне разрешили спонсировать кого-то на постоянной основе.

После долгого молчания, во время которого Эстер не включает сообщение в третий раз, потому что знает, что я тяну время, я говорю: «Ты знаешь Ника Ника?»

Её вера удерживает её от словесного выражения гнева, но её глаза застывают от ненависти, и это изменение заставляет её тёплые, как пена океана, радужки казаться всё это время похожими на мрамор с голубыми прожилками.

«Мне это знакомо».

«Он пожертвовал деньги на строительство вашей церкви. Много денег. Обычно так не бывает. Как правило, ему платят новые застройщики».

Она не глупая, а наивная, поэтому кивает.

«Вы думаете, пропавшая взрывчатка — это его дань?»

«Возможно. Даже если это так, вам не о чем беспокоиться. Бегуны воровали порох у сельских жителей уже дюжину раз. Но даже эксперты поранились этим. Дождитесь взрыва, найдите того бегуна, у которого недавно пропали пальцы, и обвините его в краже, как будто император невиновен».

«Что именно говорилось в сообщении?»

«Они возвращаются, чтобы забрать причитающуюся Нику Нику сумму. Обычно это фраза, используемая для обозначения дани или налоговых поступлений. Это кодовое слово, но, должно быть, они говорят о порошке».

«Когда?» — спрашивает она, и мне бы хотелось, чтобы она этого не спрашивала.

«Какая разница?»

«Потому что я могу…»

«Остановить их?»

Она приоткрывает рот, чувствуя себя подавленной, но лишь немного. «Это звучит неразумно, когда ты это говоришь».

«С императором сражаться нельзя», — говорю я, но, поскольку решение не в моей компетенции, добавляю: «Согласно сообщению, у вас есть десять дней до их прихода».

Она опускает взгляд на ноги, проводит руками по фартуку. «Как думаешь, мой отец знает?»

Я бы сказал «нет». Я давно считаю Дэна одним из немногих честных людей в Эштауне, и избавиться от этого имиджа непросто. Но он вступил в сговор с Ником Ником на 175-й улице, так что всё возможно.

«Возможно. Может быть, он договорился об обмене на финансирование строительства, а может быть, он просто догадался, кому нужен порошок, и достаточно сообразителен, чтобы не вмешиваться. В любом случае, у него не так много выбора. Он молчит, и ваша община остаётся в покое. Вы даёте отпор, и… Ник Ник всё равно получит то, что хочет».

«Это только усугубляет ситуацию, — говорит она. — Меня подкупили, а не заставили».

Слова человека, которого никогда не принуждали.

«Поверьте мне. Не обращайте на это внимания. Когда наступит следующая неделя, закройте дверь и притворитесь спящим. Не пытайтесь бороться с ворами».

Когда она уйдёт, я надеюсь, она послушает. Я надеюсь, у неё будет хотя бы десятая часть того чувства самосохранения, которое есть у меня. Если нет, если она поддастся праведному гневу в своих глазах, она отделается крошечной раной и тихой смертью, и мне придётся отправиться в другие миры, чтобы увидеть её.

В день моего допроса в Элдридже меня разбудил сигнал тревоги на дверной камере. Я медленно шагнула вперед и успела подойти к двери как раз вовремя, чтобы увидеть, как кто-то отступает, пригнувшись так, что я смогла разглядеть лишь силуэт, который сначала приняла за плечо человека в черной одежде. Слишком уставшая, чтобы быть осторожной, но достаточно бодрая, чтобы проявить любопытство, я открыла дверь и обнаружила записку — настоящую бумажную записку, а не пластиковый экран для видеокамеры, — сложенную и спрятанную в дверном проеме. Это что-то вроде того, что могла бы сделать Эстер, если бы была в городе, но, прикоснувшись к бумаге, я поняла, что это не она.

У меня есть особая привязанность к бумаге, которую в Уайли-Сити понимают так же мало, как и в Эштауне. Когда я составляю списки, я предпочитаю записывать их от руки, а не печатать в зашифрованном файле на манжете. Именно это и стало причиной моих неприятностей с Ником Ником на моей родной Земле. Бумага, лежащая на моей двери, мягче и глаже, чем бумага из Эштауна, потому что в Эштауне бумагу делают из смеси корней растений и земли, а здесь — из другой бумаги. Бумага из Эштауна коричневая или бежевая, в зависимости от качества. Бумага из Уайли-Сити — серого цвета, как чернила других людей. Кто-то из Уайли оставил мне записку.

На мгновение мне пришла в голову мысль, что это от Dell, но затем небрежный почерк расставил все точки над «и». Dell занимается каллиграфией так же, как другие люди занимаются медитацией, и я представляю, что её почерк отличается структурированной плавностью, присущей любому, кто свободно владеет языком, основанным на иероглифах. Тот, кто это написал, явно не привык писать от руки. Наверняка, он технарь.

Я знаю, что произошло на 175-й улице.

Под заявлением указаны место и время встречи. Я перечитываю слова, стараясь не реагировать, заставляя себя сложить записку по шву, когда хочется просто скомкать её в ничто. Я закрываю дверь и перематываю запись с дверной камеры, но тот, кто оставил записку, остался вне зоны её видимости. Всё, что я вижу, — это тот же тёмный бугорок на краю кадра, где он не пригнулся достаточно низко. Это может быть плечо, но это также может быть изгиб спины, макушка головы или край капюшона. Я точно знаю только одно: на нём было чёрное.

Мой браслет издает звуковой сигнал, напоминающий о встрече. Пора собираться.

Джин ждёт меня прямо у дверей Элдриджа. Он поднимает брови, изучая моё лицо.

«Они не поблекли».

Я трогаю щеки. Я почти забыла о полосках, которые начинаются от скул и тянутся вниз по всему телу, просто чуть темнее и фиолетовее моей собственной кожи. Он ошибается, они немного побледнели с первого дня. Просто не сильно.

«Они необратимы», — говорю я. «Думаешь, это цена за выживание?»

Он резко и сурово качает головой. «Шрамы не помогают выжить. Шрамы — это знак отличия, доказывающий, что ты выжил. Это твоя медаль «Пурпурное сердце»».

Я мог бы сказать ему, что в Уайли-Сити никогда не вручали «Пурпурное сердце», и я не уверен, что где-либо еще это делали за последние десятилетия — с тех пор, как война стала настолько технологичной, а убийства превратились в казнь не тех людей, — но его объяснение мне слишком нравится, чтобы не согласиться.

«Вы готовы?» — спрашивает он, провожая меня к лифту.

«У меня есть выбор?»

«Конечно, — говорит он. — Можно было бы сдаться. Проиграть».

«Тогда, думаю, я готов».

Это правильный ответ, и он улыбается, поднимая наш лифт. Мы едем на сотый этаж, самую высокую улицу города на данный момент. Следующий этап строительства уже одобрен — скоро будет 120-й этаж, — но этот этаж все равно будет достаточно высоким, чтобы его почти не было в тени. Я никогда не был на этом этаже. Здесь находится офис Адама Боша и все важные переговорные комнаты, так что без брелока Жана у меня не будет доступа внутрь здания. Думаю, я мог бы подняться на сотый этаж снаружи здания, воспользоваться внешними лифтами, чтобы попасть в их общедоступные парки, но на сотом этаже их меньше, чем на любом другом, так зачем?

«Вы напряжены», — говорит Жан, когда мы поднимаемся. «Вы беспокоитесь об экзамене?»

«Нет, я уверен, что откажусь».

Исчезло то мучительное волнение, которое я испытывал при мысли о тесте для аналитиков. За время отпуска я прошёл три пробных теста и на каждом получил почти идеальный результат.

«Тогда что же это?»

«Вы не знаете, присылали ли ко мне домой курьера из компании Eldridge?» — спрашиваю я.

«Да, была», — говорит Джин, а затем, прежде чем я успеваю обрадоваться подсказке, продолжает: «Я отправила тебе учебные материалы. Ты их получила?»

«Я их получила. Я имела в виду сегодня. Мне что-нибудь прислали сегодня утром?»

Жан хмурится, глядя на свой портативный экран. «Ни от меня, ни от Dell ничего нет, и никто, кроме отдела кадров, не знает вашего адреса. Почему?»