Мы собрали свежие еще не просохшие бревна, распространяющие сладковатый запах от острых топоров, отнесли их на площадку перед школой, соорудили из них очаг, повесили крюк и большой котел для варки. У праздника появился центр. В очаг положили дров, воткнули сухие ветки и разожгли огонь. Бульон в котелке, в котором плавала крупно нарезанная сушеная рыба, вскоре забурлил. Поддавшись на уговоры Ли, пришел солдат, засучил рукава и тонкими руками перемешивал еду в котелке.

Мы ощипали птиц и разложили их голые распухшие тушки на снегу. Ли брал птиц по одной, подпаливал над огнем, чтобы сжечь мягкий пух, и в ноздри ударял легкий запах горелой кожи. Некоторые птицы неожиданно оживали и начинали биться, когда им сворачивали шеи, что вызывало у нас смех. Мы отрывали им головы, засовывали им пальцы в зад и дурачились, громко крича.

Ли вскрыл острым ножом желудок дрозда и извлек из него грубое содержимое, включавшее мелкие камешки. Мы смотрели на темно-коричневые головы насекомых, твердые семена, корни трав и кусочки древесной коры.

– Ужас, что они жрут! – воскликнул Минами.

– Они голодают, – сказал Ли.

– За пределами деревни все голодают. Птицы, звери, все они умирают от голода! – закричал Минами. – Люди за пределами деревни умирают от голода, и только мы сыты.

Мы разразились хохотом, а Минами с победным видом бегал вокруг, размахивая выпотрошенным дроздом. Пока мы не добрались до деревни, пока во время долгой эвакуации шли сюда, останавливаясь в школах, храмах, амбарах крестьянских домов, мы все время голодали. А сейчас надзиратель вел сюда новую группу, которая должна была присоединиться к нашему передовому отряду: они спешили сюда, страдая от голодных обмороков и прижимая руками животы, они маршировали по темной ночной дороге, по которой мы когда-то прошли, продвигались по колее скрипящей вагонетки. Мы должны были защитить деревенскую охоту, чтобы встретить их.

Мы разложили тушки птиц на снегу: жесткая пупырчатая кожа синего цвета, кровь и жир вытекали из разорванных шей, они выглядели на удивление тощими и костлявыми. Но фазан моего брата, с его крепкими мясистыми бедрами и желтыми грудками, выглядел внушительно. Насадив лапки мелких птиц на толстую проволоку, Ли подвесил их над огнем. Затем он воткнул заточенную дубовую ветку в фазана, от шеи до заднего прохода. Держась за концы ветки, мальчишки жарили фазана, переворачивая его, как на вертеле.

Младшие ребята с радостными возгласами помогали солдату нарезать овощи, смешивать их с рисом и водой, после чего стали варить внушительное количество каши. Мой брат, на шее у которого, как огонь, сверкали хвостовые перья фазана, передавал солдату свежевымытые овощи. Иногда он подбегал поглазеть на свою добычу, с которой капал желто-коричневый жир, и удовлетворенно вздыхал.

Когда солнце стало клониться за заснеженную гору, перед самым восходом луны, в час, когда в природе исчезает равновесие, мы начали роскошную трапезу. Усевшись вокруг костра, мы жевали мясо дичи, глодали косточки и заедали горячей кашей. Воздух вокруг сгущался от жара, и мы громко чавкали. Ли принес бутылки с домашним алкоголем. Мутная жидкость оказалась настолько кислой, что каждый, едва пригубив, тут же с отвращением выплевывал. Мы отказались от выпивки, да она и не была нам нужна. Наша кровь кипела, будто от опьянения. Тогда Ли запел по-корейски, а остальные, мгновенно подхватив простой, цепкий припев, вскоре уже пели хором.

– Это праздничная песня? – спросил я, перекрикивая остальных.

– Нет, это похоронная песня, – ответил Ли, рассмеявшись широко, так что был виден дрожащий язык. – Я выучил ее, когда отец умер.

– Теперь это праздничная песня, – удовлетворенно заявил я. – Что угодно может стать праздничной песней.

* * *

Мы пели долго. Быстро взошла луна, снег озарился мягким светом. Все почувствовали дрожь, с воплями бросились на снег и пустились в дикий пляс. Через некоторое время мы снова почувствовали голод и вернулись к очагу. У костра дежурил солдат, он сидел, обхватив колени и склонив голову. Мы все думали, что он настоящий дурак, раз не поет и не танцует. Когда мы наелись, всех стали одолевать сон и усталость. Проводив взглядом брата с ребятами, которые вместе с Лео побежали опять барахтаться в снегу, я остался у костра и обнял колени, как и солдат. Ли и Минами тоже остались у костра. Потому что мы трое уже не были детьми.

– А сейчас за пределами деревни продолжается война. Если бы не война, я был бы на море, на далеком юге, – мечтательно произнес Минами.

– Война наверняка скоро закончится, – сказал солдат, – и это будет победа врага.

Мы молчали. Нам было все равно. Но солдат, раздраженный нашим безразличием, продолжал разговор:

– Мне нужно ненадолго спрятаться, пока не кончится война. – Он говорил с горячностью в голосе, словно молился. – Как только страна сдастся, я буду свободен.

– А разве сейчас ты не свободен? Ты можешь делать в этой деревне все, что захочешь. Можешь где угодно спать, никто тебя не поймает, – сказал я. – Разве сейчас нет абсолютной свободы?

– Ни я, ни ты сейчас не свободны, – возразил солдат. – Мы заперты здесь.

– Хватит уже думать о том, что за пределами деревни. Перестань об этом говорить, – сердито огрызнулся я. – В этой деревне мы можем делать все, что угодно. Не говори о том, что там.

Солдат замолчал, и мы тоже затихли. Огонь нежно потрескивал. Снаружи доносились голоса брата и ребят, бегавших по снегу. Я слышал лай собаки.

– Наверняка мы проиграем в войне, – повторил солдат через некоторое время, а потом вдруг поднял голову и, оглядев нас, спросил: – Что молчите? Вам не стыдно из-за поражения?

– Пусть стыдятся те типы с оружием, которые нас тут заперли, – спокойно ответил я. – Какое отношение это имеет к нам?

– Жалкие вы типы, раз вам все равно, – настойчиво твердил солдат.

– Сам-то убежал, потому что боялся смерти, – заметил я. – А жалкие типы мы?

– Мы не убегали, – нанес ему последний удар Минами, кривя губы в злобной улыбке. – Думай о себе.

Солдат посмотрел на нас, пылая от гнева, а затем уткнулся лбом в колени. Я чувствовал, что он раздавлен и унижен, но не сочувствовал ему. Между нами и солдатом была высокая стена, мы не могли перелезть через нее. Несмотря на свой страх, солдат принес в деревню мысли о внешнем мире и настойчиво держался за них. Я самодовольно подумал, что взрослые и те, кто почти ими стали, неисправимы.

– Он сказал, что мы жалкие типы, – довольным голосом произнес Минами и посмотрел на нас с Ли.

Мы громко рассмеялись, а солдат так и не сдвинулся с места, повесив голову.

* * *

Когда брат с ребятами прибежали, стряхивая с одежды снег, мы уже почти спали у слабо горевшего огня. Они стояли перед нами, глаза блестели от возбуждения. Со сна я не мог сообразить, что они говорят наперебой.

– Что? Говорите яснее, – переспросил солдат, приподнявшись. – Заболела?

– Да, выглядит ужасно больной, – серьезно сказал мой брат. – Она лежит с красным лицом и стонет. На вопросы не отвечает.

Я вскочил. Меня душили угрызения совести, ведь я совсем забыл о девушке в амбаре.

– Ты заходил и смотрел на нее? – крикнул я, тряся брата за плечи, отчего фазаньи перья на его шее заблестели.

– Я пошел извиниться за Лео, – испуганно сказал он, – но она просто застонала.

Мы выбежали на заснеженную дорогу, сверкающую под луной.

Огонь в амбаре уже почти погас. Ступая на цыпочках, мы обступили лежавшую девушку. Ее бледное лицо казалось еще более исхудавшим от лихорадки. Тело била мелкая дрожь, а из приоткрытого рта вырывались громкие, отрывистые вздохи. Я опустился на колени на земляной пол и коснулся пальцем вздутых жил у нее на шее. Она скривилась, приоткрыла рот, обнажив десны, и резко отшатнулась от моей руки. Я был ошеломлен, словно козел, которого изо всех сил ударили по спине. Девушка глухо застонала, будто пытаясь что-то сказать. Я едва дышал.

– Разведи огонь, – велел солдат, сильно хлопнув Минами по плечу.

В его голосе вдруг появились тяжесть и спокойная уверенность человека, умудренного жизнью. Это был уже не слабый, невнятный голос, не пустая болтовня о войне. Даже Минами, который обычно подтрунивал над ним, теперь без лишнего шума послушно вышел из амбара за дровами.

– А ты найди пузырь для льда и набери в него снега и воды, – приказал солдат, глядя прямо на меня.

– Пузырь для льда? – с отчаянием переспросил я. – Где же его взять?

– Пузырь, – тяжело дыша, сказал Ли, – есть в доме старосты.

– Принесите его сюда, – сурово велел солдат, склоняясь над головой девушки. – А остальные оставайтесь у костра в школе. Будете шуметь здесь, она умрет. И пусть никто не бегает сюда, а то заразитесь.

Мы с корейским мальчиком выбежали на улицу, светлую от снега, и пошли вверх по склону.

– Этот дезертир, – сказал Ли, задыхаясь, – недолго учился на врача. Он сам так сказал. Хотя я ему не очень-то поверил.

Я от всего сердца молился, чтобы это оказалось правдой. Старался в это поверить.

Дом старосты был окружен черно-белой стеной, которая перекрывала лунный свет. Мы с Ли замешкались перед низкими воротами и посмотрели друг другу в глаза. Единственный приличный дом в деревне, казалось, он демонстрирует моральный порядок. Мы не грабили этот дом после бегства жителей. Теперь мы впервые ясно осознали почему.

– Если я что-то украду в этом доме, мою мать всю жизнь будут преследовать жители деревни. Меня выгонят из деревни, а возможно, и убьют, – сказал Ли.

От вспышки гнева у меня запершило в горле, но в глазах Ли появилось что-то мягкое и ободряющее.

– Ты сделаешь это? – спросил я.

– Да, даже если меня убьют, – ответил он.

Мы перелезли через ворота, быстро пробежали по двору и камнями разбили деревянную дверь. На широком земляном полу внутри было еще холоднее, чем на улице, и так сильно пахло плесенью, что едва можно было дышать. Когда слабое пламя спички в руке Ли загорелось, от серного дыма защипало в ноздрях. Он спичкой зажег светильник, висевший на выкрашенном в черный цвет столбе около входа. Внутри стояла мебель, тяжелая и старая на вид. Я оглядел казавшийся необъятным земляной пол и поднял глаза на великолепный семейный алтарь за циновками татами.

Ли побежал прямо туда, открыл лакированную дверцу под алтарем, улыбнулся во весь рот, достал объемистый бумажный пакет и спрыгнул на земляной пол. Мы перелезли обратно через ворота.

– Каждый месяц мы с мамой часами сидели на этом земляном полу и плели соломенные сандалии. Это был принудительный бесплатный труд, – рассказывал Ли, пока мы бежали. – Если хозяину казалось, что мы ленимся, он плевал на меня и мою мать.

В этот момент Ли грубо сплюнул. Он был очень взволнован тем, что в обуви зашел в жилую часть дома старосты, его голос дрожал.

– Я знаю, где и что находится в этом доме. С тех пор как мой отец был ребенком, эта семья заставляла нашу семью выполнять все их приказания. Когда чистили навозную яму, я целый день ползал по уши в дерьме.

– Ты был очень храбрым, – сказал я из чувства дружбы, но затем вспомнил слова девушки, и мне стало так грустно, что захотелось броситься в снег и разрыдаться в голос.

Кусая губы, я собирал снег, чтобы положить в пузырь для льда, который Ли вытащил из бумажного пакета. Я обеими руками зачерпывал подтаявший снег с водой.

– Ты тоже храбрец, – сказал он, завязывая горлышко пузыря.

Солдат забрал у нас мешок со льдом у дверей амбара, а затем велел уходить, указывая подбородком на улицу.

– Она ведь не умрет? Она выздоровеет? – спросил я его умоляюще.

– Не знаю, – холодно ответил он. – Лекарств у нас нет, я ничего не могу сделать.

Закрывая перед нами дверь, он выглядел холодным и отрешенным, словно толстый слой его плоти под кожей начал твердеть. Вместе с Ли мы молча вернулись к школе, прижавшись друг к другу плечами. Внутри у меня, словно губка, впитывающая воду, набухала усталость.

Ребята сидели вокруг костра с поникшими головами. Я забеспокоился, когда увидел, что брат стоит в стороне, будто в знак протеста, повернувшись к ним спиной, и обнимает Лео. Минами встал, сделал шаг к нам и посмотрел Ли и мне прямо в глаза. Его губы дрожали. Когда он сглотнул слюну и открыл рот, я хотел остановить его. Но было уже слишком поздно.

– Согласно диагнозу, поставленному солдатом, – поспешно выпалил он, – девушка заразилась из-за эпидемии.

Эпидемия! Это слово тут же распространило свои листья и корни, закрыло собой всю деревню, разбушевалось, как ураган, уничтожая всех на своем пути. Впервые с того момента, как дети остались в этой деревне одни, это слово стало реальным, когда его громко выкрикнул Минами. Я почувствовал, как разволновались мальчики, сидевшие вокруг костра, наступила резкая паника.

– Ты врешь! – выкрикнул я. – Это ложь!

– Я ничего не говорил, пока вы не вернулись, – заорал в ответ Минами. – Клянусь, солдат сказал мне. У девчонки дерьмо с кровью. Я сам видел. Она заразная.

Я увидел, как младших мальчиков внезапно охватили приступы паники, и сильно ударил Минами по шее. Он навзничь упал на растопленный костром снег и застонал, сжимая горло обеими руками. Ли удержал меня, когда я собирался ударить его ногой в живот, пока тот восстанавливал дыхание. Рука у Ли была мускулистой и горячей. Я смотрел на ребят, стоявших вокруг костра и дрожавших от резкого страха.

– Это не эпидемия, – сказал я.

Но страх уже глубоко проник в них, и они не слушали меня.

– Давайте убежим, иначе мы тоже умрем, – произнес чей-то испуганный голос.

– Давайте, мы тоже с вами. Бежим отсюда.

– Говорю вам, это не эпидемия. Кто будет ныть, получит как следует, – крикнул я, повышая голос, чтобы скрыть страх, который начал заражать и меня. – Среди нас нет заболевших.

– Я знаю, – с яростью произнес другой высокий голос. – Она заразилась от собаки.

Я изумленно посмотрел на брата и Лео. Мой брат еще больше отвернулся от нас, стараясь не обращать внимания на крики, и прижал голову Лео к груди.

– Мы тоже знаем, – стали вторить другие мальчики. – В этом виновата собака твоего брата, ты это скрываешь.

Я был ошеломлен, ведь впервые наши ребята были против меня.

– Что сделала собака? – спросил Ли резко. – А? Что она сделала?

– Эта собака раскопала могилы, – пролепетал плачущий голос. – Твой брат снова закопал их. Мы видели, как он мылся сам и мыл свою собаку. С тех пор она заразная. А сегодня утром она укусила девушку за руку и заразила ее. И теперь эпидемия среди нас.

В конце фразы мальчик разразился рыданиями. Я был в полной растерянности и не мог думать ни о чем другом, кроме как о разговоре с братом, который упорно стоял к нам спиной.

– Эй, это правда про собаку? Это ведь ложь.

Повернувшись к ребятам, которые смотрели на него, брат попытался пошевелить губами, но потом молча опустил глаза. Я застонал. Товарищи окружили его и собаку. Опустив хвост и прижавшись к колену брата, собака подняла на нас глаза.

– Она заразная, – хрипло сказал Минами. – Можете и дальше валять дурака, но она ведь точно заразила девчонку.

– Все видели, как она укусила ее за запястье, – произнес один из ребят. – Хотя девчонка ей ничего не сделала. Она бешеная.

– Она не бешеная, – решительно возразил мой брат, отчаянно пытаясь защитить свою собаку. – Лео не заразный.

– Ты точно это знаешь? Ты что-то понимаешь в эпидемиях? – настойчиво продолжал Минами. – Теперь эпидемия по твоей вине распространится.

Мой брат терпел эти слова, широко открыв глаза, губы у него дрожали. Затем он закричал, явно пытаясь подавить охватывающее его волнение:

– Я не знаю, но Лео не заразный.

– Лжец, – упрекнули его несколько голосов. – Все умрут из-за твоей собаки.

Минами выбежал из круга обвинителей и схватил ветку дуба, на которой висел котелок. Все опешили, а круг расширился.

– Прекратите! – в ужасе закричал мой брат. – Если ты ударишь моего Лео, я тебе этого никогда не прощу.

Но Минами неумолимо надвигался на него и резко свистнул. Собака выскользнула из рук брата, когда он попытался ее удержать, и понеслась вперед, подгоняемая свистом. Брат умоляюще смотрел на меня. Но что я мог поделать? Собака неловко стояла, высунув язык, который даже мне показался массой яростно размножающихся микробов.

– Ли! – крикнул мой брат, но даже Ли не шелохнулся.

Ветка дуба попала в цель, собака рухнула на снег. Мы все молча смотрели на это. Кусая губы, брат, пошатываясь, шагал вперед. Его глаза были полны слез, а тело сотрясали рыдания. Он не смотрел на собаку, содрогавшуюся в конвульсиях, черная кровь пропитала шерсть над ушами.

– А вы точно знали, что Лео заражен? – раздавленный яростью и горем заговорил он. – Кто это точно знал?

Он опустил голову и убежал, всхлипывая. Все провожали взглядом его узкие плечики, сотрясавшиеся от рыданий. Я позвал его, но он не вернулся. Я подумал, что предал своего брата. Как я смогу утешить его, когда он будет лежать и рыдать, зарывшись головой в темную солому?

Возможно, мне следовало пойти за ним и утешить, обняв за плечи. Возможно, это было лучшее решение. Но я должен был остановить панику, охватившую младших мальчиков, страх смерти, который мог довести их до истерики. И я решил, что сейчас, когда они в шоке смотрят на забитую палкой собаку, это лучшая и, возможно, единственная возможность.

– Послушайте меня! – крикнул я. – Любому, кто будет причитать об эпидемии, я проломлю голову, как и собаке. Ясно? Никакой эпидемии нет.

Они удрученно молчали. Они были послушны, но их больше пугал окровавленный дубовый сук в руках Минами, чем мой голос. Чувствуя, что это сработало, я решительно повторил:

– Послушайте, никакой эпидемии нет.

Затем я поднял покрытое грязью и снегом ожерелье из фазаньих перьев с того места, где сидел брат, и положил его в карман куртки. Ли и Минами бросили тело собаки в костер и навалили сверху дров. Слабый огонь не успел разгореться, и еще долго собачьи ноги торчали из дров.

– Вы все, – приказным тоном велел я младшим ребятам, – идите спать. Я ударю любого, кто будет шуметь.

Минами насмешливо посмотрел на меня. Это меня разозлило.

– Минами, ты тоже ложись спать.

– Я не буду выполнять приказы, – заявил он, демонстрируя враждебность и сжимая в руках дубовый сук, измазанный собачьей шерстью и кровью.

– Тебе лучше пойти домой, – сказал Ли, глядя на палку Минами. – Если тебе что-то не нравится, тебе придется иметь дело и со мной.

Минами поморщился, бросил палку в огонь и крикнул товарищам:

– Все, кто не хочет умереть в одиночестве, как собака, идите спать ко мне. Вокруг этих двоих кишат микробы.

Проводив взглядом ребят, которые с тревогой убежали за Минами, мы с Ли стояли у костра, отчего даже лбу было жарко. Сначала раздался низкий сухой треск, когда горела шерсть. Затем расплавился и потек жир, он горел с шипением, поднимались искры, густой запах горящего мяса пропитал воздух вокруг нас. В этом запахе не было энергии, как во время жарки голубей, сорок и фазанов, это был лишь тяжелый запах смерти.

Я присел, и меня вырвало кусками овощей, рисом и жесткими сухожилиями птичьего мяса. Когда я вытирал рот тыльной стороной ладони, Ли устало смотрел на меня. Его усталость наполнила мое тело, затекла под кожу. Я так устал, что уже даже не мог выпрямиться, очень хотелось спать. Но я не мог сидеть и вдыхать запах горелой собаки. Кусая губы, я медленно встал, кивнул Ли и отвернулся от огня. Мне хотелось улечься на солому под боком у брата, заснуть, как маленькому зверьку. Я фантазировал, что брат простит меня, ведь я так устал и моя грудь полна слез. Луна пряталась за густыми облаками, придавая их краям жемчужный блеск. Снег на темной дороге снова замерз, я слышал, как он скрипит под подошвами. Чувствуя, как кожа на щеках немеет от холода, я шел по склону наверх.

Дверь нашего дома была слегка приоткрыта, и висевшая в дверях циновка раскачивалась на ветру. Я заглянул внутрь и позвал брата. Никто не ответил. Огонь на земляном полу потух, в помещении не осталось даже запаха человека. Я достал из кармана брюк коробок спичек и, наклонившись, чтобы ветер не задул огонь, чиркнул спичкой. Постель была пуста. Потом я увидел, что на корзине для зерна больше нет его походного мешка, вместо него аккуратно лежит открывашка с ручкой в форме верблюжьей головы. За то короткое время, что мы здесь жили, пыль успела осесть, и место, где лежал мешок брата, было черным и хорошо заметным. Пламя спички обожгло пальцы. Я вскрикнул, отбросил ее и выскочил наружу. Я мчался вниз по склону и во весь голос звал брата. Но из-за холода и сухого воздуха голос в темноте звучал слабо.

– Эй, эй, вернись, куда ты ушел!

Наклонившись к огню так близко, что чуть не подпалил брови, Ли тыкал палкой во все еще не сгоревшее тело собаки. Живот собаки лопнул, ярко окрашенные внутренности загорались с треском. Один конец тонкой кишки стоял прямо, подрагивая, как палец, затем медленно раздулся и покраснел.

– Ты не знаешь, где брат? – спросил я, высовывая пересохший язык.

– Что? – Ли повернул ко мне румяное, блестящее от жира лицо. Я рассердился на то, что он так увлечен сжиганием собаки. – Твой брат?

– Его нигде нет. Он не приходил посмотреть на собаку?

– Не приходил, – ответил Ли, глядя на кишки, которые с шипением лопались. – Я не знаю.

– Куда же он делся? – судорожно вздохнул я.

– Ну и вонь. Кровь ужасно медленно горит, – пробормотал Ли.

Удушливый запах рядом с ним ударил в нос. Я побежал по узкой деревенской дороге и вошел в лес, с обеих сторон сжимавший мощеную дорогу, а затем выбрался на площадку, откуда открывался вид на долину и начиналась заблокированная колея. В долине было темно, и только громко шумела вода.

– Эй, вернись! – крикнул я. – Эй, не уходи! Эй!

Никто не отвечал. Птицы и звери в лесу за моей спиной тоже молчали. Они прятались в деревьях и траве, напуганные предчувствием беды, приближающейся к деревне, прислушиваясь к крикам человеческого ребенка. Мои крики доносились до этих существ, затаившихся в тишине, но так и не дошли до сбежавшего брата.

– Эй, вернись! Эй, не уходи! Эй!

Из сторожевой хижины на другой стороне долины показался слабый свет фонаря в руках человека, после чего он продвинулся на короткую дистанцию. Затем по долине разнесся предупредительный выстрел. Сгорая от ярости, я проделал обратный путь через лес и вернулся в деревню. Я думал о том, что брат бросил меня. Он не бросил меня, когда я пырнул ножом парня постарше в общежитии средней школы и меня отправили в исправительную колонию. Он не бросил меня, когда я сбежал и жил в нищете с девушкой с фабрики игрушек, а потом меня обнаружили полиция и отец, и я вернулся домой в грязной одежде и с дурной болезнью. Он не бросил меня, когда меня снова отправили в исправительную колонию. Но теперь он бросил меня.

Я шел и выл, как зверь, и слезы текли на снег. Грязная вода, проникающая сквозь трещины в подошвах, намочила обмороженные пальцы ног, вызывая бешеный зуд. Но я просто продолжал шагать по щиколотку в снегу, не нагибаясь и не пытаясь почесать ноги. Если бы я нагнулся, то вряд ли смог бы выпрямиться и идти дальше. Перед амбаром я остановился и прислушался. Из-за темных, наглухо закрытых стен до меня доносились мучительные стоны девушки. Я подбежал и постучал в деревянную дверь.

– Кто там? – раздался сердитый голос солдата.

– Она выживет? – спросил я, захлебываясь слезами. – Это ведь не эпидемия?

– А, это ты, – сказал он и, судя по звукам, встал. – Не знаю, поправится ли она. И не знаю, эпидемия ли это.

– А что, если показать ее врачу? – спросил я, но при воспоминании о том, что деревенский врач решительно отверг мою просьбу, мужество меня оставило. – Если бы только откуда-нибудь появился доктор.

– Принеси немного снега, чтобы положить его в пузырь со льдом, – донесся из-за двери усталый голос.

Я опустился на колени в снег и начал собирать его замерзшими, онемевшими пальцами. Мой брат бросил меня, моя первая любовь мучается в агонии, ее маленькие ягодицы покрыты дерьмом с кровью. Я чувствовал, как болезнь со страшной силой, словно ливень, захлестывает долину, настигает меня, заливает все вокруг, лишая нас возможности двигаться. Я оказался в тупике и мог лишь сидеть на темной ночной дороге и со слезами скрести грязный снег.