Сильный холод разбудил меня на рассвете, но я продолжал крепко зажмуривать глаза. Волнение, распирающее грудь, разгоревшаяся страсть наполняли меня изнутри, защищая от всего, что было снаружи. Я думал о том, почему это со мной происходит, в чем причина этого странного напряжения. Но разливающаяся по всем клеточкам головы и тела сонливость мешала думать. Я слегка приоткрыл глаза и посмотрел на пальцы в холодном воздухе, который был ярче и резче, чем обычный рассвет. Незажившие ранки на пальцах были нежно-розового цвета. Чувствительный кончик языка девушки, напоминавшего голубиный, несколько раз прикоснулся к ним, увлажняя липкой слюной. Любовь, словно кипяток, внезапно наполнила каждый уголок моего тела до самых кончиков пальцев. Вздрогнув от удовольствия, я снова свернулся калачиком и попытался заснуть. Но охватившее меня возбуждение не проходило. Щебетание птиц, которых я не слышал прежде, доносилось снаружи, словно там бушевала буря. Но при этом казалось, что где-то под беспечным чириканьем лежит огромная тяжелая тишина. Я встал, отодвинул циновку, висевшую на окне, и через узкую щель выглянул на улицу.

Рассвет за окном был новым и чистым. Выпавший ночью снег укрыл землю, придав деревьям округлый профиль звериных спин, и сиял ярче всего на свете. Снег! Я с силой выдохнул. Снег! Никогда прежде я не видел такого пышного, такого роскошного снега. Птицы громко щебетали, а все остальные звуки поглощал толстый слой снега: только их пение и огромная тишина. Я был совершенно один в этом огромном мире, и во мне только что родилась любовь. Застонав от радости, я покачался из стороны в сторону. Затем, словно полный силы великан, я опустился на одно колено, прикусил губу и со слезами на глазах посмотрел на снег за окном. Я не мог молчать.

– Эй, проснись, проснись! – повернувшись, взволнованно позвал я брата, который еще крепко спал.

Он дернул плечом, из горла вырвался стон, после чего он медленно открыл карие, как плоды каштанника, глаза. Они ярко блестели, холодный взгляд мягко и медленно таял. Я подумал, что ему снился кошмар. Брат мгновенно успокоился, когда при пробуждении увидел меня.

– Вставай, говорю тебе, – повторил я.

– Сейчас, – сказал он, поднимаясь и садясь на грязные колени, которые торчали из дырок на штанах.

– Смотри! – воскликнул я, проворно отодвигая циновку. – Посмотри на этот снег.

Простор и объем картины ворвался с улицы внутрь помещения. Услышав радостный возглас брата, я распахнул дверь и высунул голову наружу. Толстые хлопья снега летели в лицо, отчего кожа стала гореть. Я передернул плечами и посмотрел в небо: серый снег падал мягко, без остановки, постепенно усиливаясь.

– О! – с восторгом произнес брат, ежась и прижимаясь плечом к моей спине. – Снег пошел, пока я спал.

– Именно так, – кивнул я, похлопав его по плечу. – Я тоже долго спал.

– Сто лет? – спросил он, звонко смеясь. – Мне нужно пописать, за сто лет скопилось.

– Мне тоже! – крикнул я, потирая пальцы.

Прямо за дверью образовался высокий сугроб. Мы помочились на чистый снег, пятна медового цвета медленно подтопили его и опустились вглубь сугроба. Я взглянул вниз и вспомнил ночь с девушкой. Под кожей стало покалывать от удовольствия. Я чувствовал энергию юности.

На снежном поле, развевая мелкие снежинки, возникла фигура, которая быстро приближалась к нам.

– Лео! – громко крикнул брат, и в тот же миг собака подскочила к нему и повалила на землю.

Лео отряхивал снег, прилипший к шерсти, лизал шею и щеки, покусывал плечи и руки брата. Мой брат визжал от смеха, с визгом боролся с собакой, а затем прижал ее к земле. Лео поскуливал, а брат с улыбкой смотрел на меня блестящими глазами. Он глубоко дышал, мы долго улыбались и смотрели друг на друга.

Вновь вернувшись в дом, я обмотал кусок ткани вокруг короткой шеи брата, чтобы он не замерз, и брат вновь завалился на циновку под одеяло вместе с собакой. После этого я разжег костер из сваленных на земляном полу дров и поджарил немного сушеной рыбы. Еды у нас оставалось еще достаточно, а если разгрести снег, то можно было найти множество толстых кочанов водянистой китайской капусты, тихонько припрятанных в земле. Я поставил кастрюлю с холодной застывшей кашей на очаг и бросил в него горсть принесенного с улицы снега. Через некоторое время снежный ком, сохранивший отпечаток моих пальцев, растопился и утонул в клубах пара. Когда я обернулся, чтобы взять еще дров и добавить в огонь, брат, который, как я думал, заснул, молча смотрел мне в спину.

– Что? – спросил я удивленно. – Вы оба не спите?

– Лео улизнул на улицу, – ответил он, улыбаясь. – Ты не заметил?

– Не заметил, – сказал я.

– Я его выдрессировал, – похвастался он.

– Вставай и поешь.

– Сначала умоюсь снегом, – сказал он, завязывая шнурок на брюках.

– Можно и потом.

Достав из сумки столовую ложку, брат заговорил низким голосом:

– Давайте останемся здесь. Будем долго жить вот так, как сейчас.

– Тогда мы с тобой превратимся в невежественных глупых взрослых, – ответил я.

Но, как и мой брат, я тоже начал отчаянно мечтать о том, чтобы прожить долгую жизнь в этом доме, окруженном снегом. Ведь мы все равно здесь заперты. Чего еще желать? Я изо всех сил попытался подавить в себе воспоминания о вчерашнем унижении.

* * *

Пропахнув вяленой рыбой, мы после завтрака вышли на улицу. Снег и ветер прекратились, а небо прояснилось и стало ослепительно-голубым. Снег, покрывавший землю, деревья и дома, блестел. Пение птиц пронеслось над нами, как свежий ветер, как свежий снег. Плечом к плечу мы шли по глубокому снегу, в котором утопали ноги.

На площадке перед школой собрались ребята. Потом чуть поодаль я увидел девушку, прислонившуюся к влажному черному стволу старого каштана, на котором лежала снежная шапка. С криками мы побежали вниз по склону, поднимая вокруг себя снежный вихрь. Мальчишки шумно поздоровались. Добежав до них, я понял, как во мне вдруг вспыхнул какой-то жар, мешающий обернуться на каштан.

– Вы с солдатом – единственные, кто проспал допоздна, – сказал Минами, сверкая глазами. – Мы работали здесь с самого рассвета.

– Работали? – закричал я, чтобы избавиться от скованности.

– Мы хотим покататься, поэтому делаем каток.

Мы, как безумные, рассмеялись, услышав давно забытое слово «каток», от которого в душе горело, как от огня. Снег на пологом склоне затвердел, посередине лед был похож на твердый целлулоид. Кто-то неуверенно скользил по нему, кто-то возил по снегу доской, обмотанной тканью, чтобы расширить и удлинить узкую дорожку. У ребят были ярко-красные щеки и белое дыхание. После короткого разгона я бросился на блестящий на солнце замерзший снежный склон и тут же с размаху рухнул вниз. Мой брат скользил рядом по льду, как неуклюжий медвежонок. Я встал, отряхнул спину и зад от снега, а затем, закусив губу, подошел к каштану.

Девушка улыбалась, наблюдая за моим приближением, ее лицо раскраснелось. Под тонкой цвета бледного яйца кожей от холода и снега то появлялись, то исчезали красные прожилки.

– Ты удивилась, что выпало столько снега? – спросил я, быстро облизав губы.

– Столько снега – это привычное дело, – серьезно ответила она, расправив плечи.

– Да? – неуверенно произнес я, после чего мы вместе рассмеялись.

Я смог успокоиться и теперь с уверенностью и удовлетворением погрузился в свою первую любовь. Когда, прижимаясь спиной к стволу, я обернулся, то увидел, что ребята изумленно смотрят на нас. Я снисходительно улыбнулся им. Я умирал от радости, когда почувствовал, как правое запястье девушки нерешительно потирает мою левую руку.

Минами присвистнул, чтобы поддразнить нас. Я ответил ему очень дружелюбной улыбкой, которая распространилась и на остальных ребят, включая его самого. Когда они поняли, что между мной и девушкой связь, то перестали проявлять к нам интерес и сосредоточились на своих делах. Они кувыркались, смеялись и кричали. Брата исключили из участия в играх, потому что Лео, который крутился рядом, царапал когтями с таким трудом раскатанный каток, поэтому он сел рядом с нами, обняв спину собаки, и с удовольствием смотрел, как катаются другие.

– Пальцы не болят? – спросила девушка, пододвинувшись к моему уху.

– Совсем не болят, – довольно ответил я.

– Ты храбрый, – сказала она. – Для своего возраста ты очень храбрый.

– Для моего возраста? – переспросил я, не в силах подавить смех и опасаясь, что этот смех ее обидел. – Ты у кого-то спросила, сколько мне лет?

– Я в общем говорю, – просто ответила девушка. – Бывают дети и взрослые, ну, еще младенцы. Если вот так поделить.

Мне не очень это понравилось, поэтому я нарочито громко рассмеялся, сел на корточки и погладил собаку по шее. Брат держал ее за задние лапы, но был совершенно поглощен тем, как по льду скользят ребята.

– Понимаешь, о чем я? – немного смущенно спросила моя возлюбленная. Затем она достала из куртки бумажный сверток и достала оттуда твердое, как камень, запеченное тесто. Поделив его пополам, она молча отдала мне большую часть, после чего сильно надавила на оставшуюся ей половинку, чтобы разломить и ее. Я отвел правую руку от собаки на колено, чтобы разломить свою половинку для себя и брата.

В этот момент собака вскочила и укусила девушку за запястье, вытянутое прямо над ее головой. Она закричала, а Лео убежал вверх по склону, унося в пасти подобранную со снега добычу. Девушка прижала пострадавшую правую руку к губам. Я подумал о ее язычке, которым она облизывает свежую рану, а затем вспомнил ощущение ее языка на своих пораненных пальцах, и моя страсть опять вспыхнула. Я чувствовал, как к голове подкатывается кипящая кровь.

– Больно? – спросил я, положив руку ей на плечо. – Покажи мне.

Но девушка, прижав рану ко рту, не ответила. Ее щеки вдруг побледнели от испуга, на коже проступили темно-красные пятна, что сделало ее уродливой. Ребята подбежали и окружили нас. Меня охватили раздражение и ярость. Мой брат побледнел и, поколебавшись, побежал вверх по склону за Лео.

– Тебе больно? – спросил я. – Скажи хоть что-то.

– Холодно. Я хочу домой, – ответила она детским голосом. – Я хочу домой.

Оставив товарищей позади, я молча повел девушку домой, приобняв за плечи. Перед амбаром она вдруг вырвалась из моих рук и убежала в темное помещение. Я просто пошел обратно. Я был зол и в отчаянии. Делать ничего не хотелось. Но я с криками стал кататься с остальными. Скользить по снегу было интересно. Это было настолько интересно, что к полудню, когда кожа под рубашкой стала мокрой от пота, и девушка, и гнев, и отчаяние исчезли из моей головы. Проголодавшись, я поднялся наверх к себе, чтобы поесть. Мой брат уныло сидел в полутьме на земляном полу и прижимал к коленям собаку. Это удивило.

– Я отругал собаку, – сказал он, повесив голову. – Я как следует отругал ее.

– Ничего страшного, – поняв, как он переживает, великодушно заметил я. – Она немного преувеличила.

Как только я это произнес, мне показалось, что и правда ничего страшного не произошло. Кто станет возлагать на собаку и ее юного сторожа вину, настолько тяжелую, что они должны сидеть в темноте в помещении со склоненными головами в тот самый день, когда выпал снег? Не сходя с земляного пола, мы доели все, что осталось после завтрака, и поделились едой с Лео. Нам хотелось побыстрее выйти на улицу, чтобы еще покататься.

* * *

Но в тот день больше никто не катался по снегу. Ли вышел из леса, неся в крепких руках двух голубей, сороку и двух маленьких птичек с красивым опереньем: на темно-коричневом фоне проступала каштановая рябь, а также небольшую ловушку. Птицы с закрытыми глазами в огромных руках Ли были яркими и изящными.

Последовав примеру Ли, все бросились с энтузиазмом мастерить ловушки для птиц, и во второй половине дня, как армия захватчиков, отправились в лес. В лесу Ли давал громкие указания, после чего мы разбежались, каждый в свою сторону, увлекаемые пением птиц вдалеке.

Мы с братом крепко переплели пеньку, чтобы получилась сетка с маленькими ячейками. Эту ловушку нужно было положить на припорошенную снегом траву, рассыпать зерно и ждать птиц, которые подлетят и запутаются в сетке тонкими жесткими лапками. Мы подготовили сетку и бамбуковую корзину. Сначала установили сетку в небольшой ложбине, где из-под снега торчала замерзшая трава, а затем ушли, тщательно заметая следы. Сетка лежала на снегу с ледяной коркой наста. Глядя на нее, я представил, как птицы, запутавшись в сетке острыми лапками, будут пронзительно кричать и рваться, как в воздухе закружатся перья и запахнет кровью. От этой мысли во рту пересохло. Я похлопал брата по плечу, он рассмеялся пересохшими губами, обнажив розовые десны.

Нужно было тщательно выбрать место для установки бамбуковой корзинки. Было важно находиться рядом с ловушкой, чтобы услышать хлопанье крыльев попавших в ловушку птиц. Если немного зазеваться, сказал Ли, то другие птицы насторожатся, а голодные звери придут за нашей добычей. Ли повторил, что это поставит под угрозу наши будущие охоты.

Верно, в будущем нам тоже придется охотиться. Мы с братом усердно трудились: утоптали снег у дуба, обнаружив под снегом толстый слой мягкой пожухлой листвы. Туда мы и поставили на бок бамбуковую корзинку, подперев ее сухой веткой. Затем мы привязали к корзинке длинную веревку и протянули ее к кусту боярышника. Из засады мы будем наблюдать за голубем, как он ест зерна под бамбуковой корзиной, и как только его серо-голубая голова скроется в корзинке, со всей силы дернем за веревку. После того, как мы по снегу протащим корзинку и схватим голубя, он будет вырываться изо всех сил. А когда мы скрутим ему шею, выступит немного крови.

Мы с братом затаились в зарослях колючего лиственного кустарника с короткими ветвями, высотой не выше груди, если встать во весь рост, и наблюдали за ловушкой. Высоко в кронах деревьев пели птицы, и когда я поднял голову, то над спутанными ветвями, так далеко, что перехватывало дыхание, увидел бледно-голубое зимнее небо. Я прислушался, но, кроме дыхания брата, пения птиц и редкого тяжелого звука падающего снега, не услышал ничего: только пугающая тишина. Не было слышно даже голосов товарищей. Всякий раз, чувствуя, что погружаюсь в мрачные мысли, я встряхивался, чтобы смахнуть их. Я не собирался рассказывать о вчерашнем унижении никому, даже брату. Птицы сюда не прилетали.

– У меня штаны намокли, – сказал брат. – Снегом пропитались.

Ожидая птиц, мы сидели, подстелив под себя на снег сухие опавшие листья. Я встал, чтобы собрать еще сухих листьев под деревьями. Немного раскопав листву, я увидел, что под ней сочится чистая вода и набухают молодые зеленоватые почки. Это было поразительно. А еще куколки насекомых в коконах.

Набросав еще листьев, мы опять уселись. Брат с нетерпением наблюдал за ловушкой. Мы с Лео, прижавшимся к колену брата, смотрели на его распухшие красные обмороженные руки, которые сжимали веревку, словно это было смертоносное оружие.

А птиц все не было. Нас троих – меня, брата и Лео – словно затянуло в медленное вращение времени, ось которого находилась по центру ловушки: мы с братом зевали, отчего на глазах выступали слезы, а собака суетливо шевелила ушами. Беспокойство и сонливость, ставшие к этому времени частью обычной жизни, начали постепенно проникать в меня. Брат вздохнул.

– Что такое? – спросил я, сжав кулак.

– Мне показалось, что с ветвей слетела большая птица, – сказал он с нежной улыбкой на сонном детском лице, – упал маленький клиновидный листик.

– Я спущусь ненадолго, – быстро проговорил я, вставая.

– Ты идешь к девушке, похожей на голубя? – спросил он, и вокруг его глаз собрались маленькие морщинки.

– Да. Пойду и извинюсь за Лео.

Я побежал вниз по склону, разбрасывая снег. Сухие ветки кустарника, похожего на дикую розу, с треском ломались, когда я задевал их ногами. Лео недолго следовал за мной, затем подхватил одну ветку и вернулся к брату.

* * *

Внутри амбара было холодно, спертый воздух пах землей, мхом и древесной корой. Я открыл деревянную дверь и несколько мгновений стоял на месте, чтобы глаза привыкли к темноте. Мне понадобилось время, ведь снаружи было очень светло от солнца и снега. Наконец я разглядел маленькое личико девушки – красное от лихорадки с золотившимся на свету пушком от щек до ушей. Она сидела посреди земляного пола, закутавшись по шею в тонкое одеяло. Посмотрев на ее глаза, похожие на глаза маленького зверька, я медленно закрыл дверь.

– Тебе холодно? – хрипло спросил я.

– Да, – ответила она, нахмурившись.

А я был весь мокрый от пота после бега. Я засуетился и не мог вспомнить, на что надеялся, когда бежал к ней.

– Ты заболела? – спросил я, почувствовав отчаяние от своего вопроса, и подумал, не считает ли девушка меня глупым.

– Не знаю, – спокойно ответила она, отчего мне стало еще более стыдно.

– Надо что-нибудь сделать?

– Зажги огонь.

Храбрость вернулась ко мне, я ловко подбросил дров в очаг в земляном полу, и, кашляя от дыма, развел огонь. В оранжевом свете очага лицо девушки выглядело осунувшимся и безжизненным, как будто она была ребенком-идиотом. Кожа вокруг рта была сухой, от губ тянулись белые трещинки.

Я сел на деревянный пол и смотрел на нее через пламя костра. Мне стало немного легче оттого, что я развел огонь, но если бы кто-то сейчас вошел в дверь, то мне бы наверняка захотелось убежать. Казалось, я должен сказать ей что-то важное, но в горле пересохло, и я не мог вымолвить ни слова.

– Хочу в туалет, – заявила она неожиданно властным тоном, – но не могу встать.

– Я подниму тебя, – сказал я, чувствуя, как к щекам прилила кровь. – Держись за плечи.

Она откинула одеяло, на ней было фланелевое платье для сна, такого я еще не видел. Я посмотрел на ее маленькую грудь, которая мелко подрагивала, а затем помог ей подняться, придерживая за горящие от жара плечи. Молча отвел ее за деревянную перегородку, затем отвернулся и стал ждать, затаив дыхание.

– Идем обратно, – велела она еще более властно, и я отвел ее обратно.

Улегшись и подтянув одеяло к груди, она скривила лицо и закрыла глаза. Это меня встревожило. Я решил, что лучше с ней не разговаривать.

– У меня ноги замерзли и болят, – сказала она, не открывая глаз. – Очень болят.

Я нерешительно просунул руку под одеяло и потер икры и голени, твердые, как стволы молодого дерева.

– Можешь снять одеяло. Погрей руки у огня и разотри мне ноги, – приказала она.

Красная рубашка была короткой и испачканной, но под ней были стройные ноги, на которых не было никаких ссадин. Я усердно и энергично растирал их. Кровь медленно возвращалась в икры, наверное, можно было даже расслышать ее течение. Я подумал о своих коленях, покрытых грубой кожей со множеством шрамов, и вздохнул, рассматривая ее ноги, кожа на которых была гладкой по всей длине от внутренней стороны бедер. Девушка молчала и не шевелилась, поручив мне свои ноги, и не просила остановиться. Ее икры стали теплыми в моих руках, я вдруг вспомнил птиц, все еще теплых в руках Ли. Не понимая, отчего у меня так горит в груди, я почувствовал, как возбуждаюсь.

– Если хочешь, – произнесла девушка детским голоском, будто слова застревали у нее в горле, – можешь посмотреть на мой животик.

Грубо завернув ее ноги в одеяло, я встал, очень смущенный.

– Я домой! – крикнул я, рассердившись и на себя, и на нее, и выбежал из дома.

Но пока бежал по лесу, где брат вел слежку из зарослей роз, я чувствовал, что схожу с ума от гордости и радости, которые зарождались во мне. Пусть об этом никто и не знал, но у меня была такая прекрасная милая возлюбленная. Задыхаясь, я бежал по дороге наверх, несколько раз поскользнувшись по пути, бежал под покрытыми снегом кронами деревьев, слыша, как за спиной падает снег, обратно на свою мужественную охоту.

Изо рта от прерывистого дыхания поднимался белый пар, сквозь влажные ветки я смотрел на ловушку на снегу. Но в пеньковой сетке не запуталось ни единого перышка, а зерно лежало там, где мы его рассыпали. Я прищелкнул языком и решил пробираться через заросли туда, где брат поставил корзинку. И тут я услышал среди криптомерий, далеко справа, взмахи мощных крыльев и лай собаки. Я быстро подбежал туда.

Под криптомериями было темно и сыро, в плотном воздухе сложно было двигаться. Лай собаки и биение крыльев доносились с другой стороны. Царапаясь о папоротники, я двигался к брату. На светлой поляне, где деревья были вырублены и лежал снег, я увидел брата и собаку, которые боролись на земле. Затем раздался громкий хлопок крыльев, и брат покатился по земле. Я подбежал и увидел, что он держит в руках большого фазана.

– Эй, прикончи его! – крикнул я.

Собака залаяла, раздался нежный звук сломанной птичьей шеи, и фазан рухнул на грудь лежавшего на спине брата.

– Ой! – воскликнул я с удивлением. – Ты справился с ним…

Брат вскочил на ноги, крепко прижимая фазана к груди. Он был бледен, губы дрожали. Он пристально смотрел на меня, словно его взгляд свело судорогой, после чего бросился ко мне. Я обнял его за плечи и похлопал по спине. Он завыл, слов было не разобрать, все его тело дрожало.

– Эй, ты сделал это! – радостно воскликнул я, подавляя желание зарыдать.

– Да, – ответил брат низким хриплым голосом, прижавшись лицом к моей груди.

Минуту-другую мы стояли, обнявшись. Лео с лаем бегал вокруг нас, а потом вдруг прыгнул. Брат отпустил меня, бросил фазана и схватился с Лео. Они катались по снегу. Потом я присоединился к ним. Казалось, по жилам у нас течет отравленная безумием кровь.

Наконец брат обессиленно уселся на снег, сцепив руки, я тоже сел. Лео схватил и принес фазана к ногам хозяина. Мы долго молча смотрели на него. Брат погладил пальцем жесткие зеленые с красноватым отливом перья на макушке. Затем темно-фиолетовую шею, мокрую от собачьей слюны и красочное оперенье на спине. Фазан был прекрасен – здоровая, крепкая птица.

Я увидел, что по щекам у брата текут слезы, а его шея покрыта царапинами.

– Он тебя исцарапал, прилично расцарапал тебя, – сказал я, отряхивая его от снега.

Блестящие глаза брата посмотрели на меня, он усмехнулся. Потом мы встали и, пошатываясь, вернулись под криптомериями в лесную чащу. Все это время мой брат бессвязно рассказывал о своей смелой охоте, время от времени разражаясь смехом, не в силах сдержать эмоции. Он крепко держал фазана, впиваясь ногтями в его плоть.

Пока он наблюдал за ловушкой из зарослей, Лео выгнал фазана из припорошенной снегом травы и прокусил ему крыло. Брат погнался за фазаном, чтобы помочь Лео, но потерял его перед рощей криптомерий. Он говорил, что ему было до слез обидно. Когда он попытался вернуться к своей ловушке, Лео энергично погнал фазана, который больше не мог летать и прятался в папоротниках. Мой брат схватился с ним и, несмотря на удары огромных сильных крыльев, наконец одержал победу.

– Смотри, – сказал он, запрокидывая голову. – Он расцарапал мне правый глаз, до сих пор плохо вижу.

Налитый кровью глаз напоминал перезрелый абрикос. Я обхватил голову брата и потряс ее, рассмеявшись, как и брат.

С криками мы прибежали к школе, где остальные стояли вокруг Ли, демонстрируя добычу. Добыча брата сразу же стала предметом восхищения и зависти всех юных охотников. Благодаря единодушному восторгу ребят, фазан разросся и стал сиять золотом, наполнив собой деревню в долине. Мой брат увлеченно рассказывал о своем приключении, вздрагивая от возбужденных смешков. Иногда он так увлекался, что просто рычал, слов было не разобрать.

– Ты даешь, – сказал Ли, дружелюбно глядя на него.

Брат бросил фазана на снег, обрадовавшись признанию Ли. А когда Минами вернулся, поймав одну маленькую белоглазку, мы над ним посмеялись. Минами был расстроен, но на фоне фазана, нежно блестевшего в золотисто-оранжевом вечернем свете, его крошечная зеленая птичка выглядела горстью грязи, которая вот-вот рассыплется, и даже он вынужден был это признать.

Прищелкивая языком, Минами бросил на снег белоглазку, остальные последовали его примеру. Вокруг кучи, в середине которой лежал прекрасный фазан, а вокруг птицы с серо-голубыми, черно-желтыми, зелеными и беловато-коричневыми перьями, поднялась волна воодушевления.

– Раз мы сегодня поймали нашего первого фазана, устроим праздник, – сказал Ли. – Ради успеха будущих охот. Но сегодня здесь нет никого из жителей, некому устраивать праздник. А если мы его не проведем, будущие охоты постигнут неудачи, и деревня придет в упадок.

– Давайте сделаем это, – сказал я. – Защитим охоту в нашей деревне.

– Нашей деревне? – поморщился Минами. – Нас же здесь просто бросили.

– Это наша деревня, – сказал я, глядя на него. – Меня никто не бросал.

– Тогда ладно, – сказал он с хитрой ухмылкой. – Я люблю праздники.

– Ты хоть знаешь, как их проводить? – спросил я у Ли. – Как провести праздник?

– Мы поджарим дичь и съедим ее, – сказал он. – Будем петь и танцевать, и праздник пройдет отлично. Так всегда было.

– Давайте сделаем это, – сказал я, и ребята одобрительно закивали. – Давайте устроим праздник.

– Все идите за дровами и едой, – сказал Ли. – Я принесу большой котел для варки.

Ребята с криками разбежались по домам, а я, схватив брата за плечо, побежал вверх по склону за дровами.

– Я научу вас праздничной песне! – кричал Ли, размахивая руками. – Будем петь до утра.