Болезнь свирепствовала всю ночь, демонстрируя свою жестокую силу, подавляя нас, брошенных детей. Рассвет был темным, с самого утра и до полудня деревня в долине была темной, затянутой грязным туманом. Проникая сквозь толстый слой полупрозрачного воздуха, солнечные лучи подтапливали грязный снег, превращая его в жижу. Словно желатин, вываренный из костей и шкур скота, деревню заполнили отчаяние и бессилие, микробы, гигантское количество мельчайших микробов, которые могли довести нас до бессознательного состояния, когда мы только и могли бы, что из обожженного, как огнем, горла извергать нечто несуразное.

Мои товарищи сидели по домам и не выходили на улицу. Ли тоже заперся в своем маленьком домике, в котором пахло свиньями. Я лежал на полу нашего дома с закрытыми глазами и время от времени вытирал холодный пот, от которого намокало нижнее белье. Никто из наших пока не заразился, но поскольку болезнь, видимо, нападала без предупреждения, как удар сильной руки, мы ждали ее в темных домах. Лишь солдат продолжал бодрствовать, отправив нас по домам с такой силой убеждения, что даже Минами подчинился, и продолжал бороться с болезнью, которая первой выхватила девушку. Некоторые мальчишки в отчаянной тревоге выбегали из дома и стучали в закрытую дверь амбара. Раздраженный солдат ругал их, после чего охваченные паникой дети бежали обратно домой. Плач и резкие крики ярости разносились по пустой деревне.

Я лежал в темноте на спине и терпел панику. Маленькое, красное от лихорадки лицо то приближалось, то удалялось вновь. Это повторялось столько раз, что иногда я чувствовал возбуждение, из-за которого мне было совестно. Иногда мне казалось, что я слышу мягкий звук шагов брата, меня охватывала эта мысль, и я пытался в нее поверить. Мне все время казалось, что брат стоит в спертом воздухе за темным земляным полом, трет ладони среди сухого тумана и пыли и застенчиво улыбается, но при этом не подходит ко мне ни на шаг.

Вечером я увидел, как солдат направился к могилам, выкопанным в мягкой земле в подлеске долины, с чем-то завернутым в тряпку, а за ним в нескольких метрах шли несколько моих товарищей. Я подбежал к ним, пошел рядом с ребятами, а затем, рыдая, смотрел, как солдат раскапывает землю и зарывает запеленатое тело, изредка бросая в нашу сторону суровые взгляды, которые удерживали нас на расстоянии.

После этого, склонившись вперед, он поднялся по склону и вернулся в амбар, где молча начал складывать на пол ветки и дрова. На этот раз мы помогли ему, все так же не говоря ни слова. Посмотрев, как маленький амбар изрыгает огонь и дым, а затем сгорает в огромной башне пламени, мы разбежались по темным домам. Солдат прогнал нас.

Обхватив колени, я сел на земляной пол, где уже погас огонь, и долго рыдал. Голова болела так, будто ее сдавливали. Потом я вышел на темную дорогу и позвал брата. Он не появился со своей застенчивой улыбкой. Я спустился по склону.

Дезертир стоял перед сгоревшим амбаром в снежной жиже, растаявшей от жара пламени. Опустив голову и вздрагивая, он плакал. Я подошел к нему. Мы смотрели друг на друга в темноте. Дезертир молчал и не открывал рта. И у меня не было слов, которые я бы мог ему сказать. Мне хотелось сказать, что меня бросили брат и возлюбленная. Но я просто плакал, как младенец, не знающий слов.

Сдавшись, я покачал головой, повернулся спиной к дезертиру и пошел по дороге к дому. Снег снова подмерзал и начал твердеть. Внезапно солдат побежал за мной по темной дороге и закинул руку на плечи. Мы, не проронив ни слова, пошли в мой дом и легли. Я всхлипывал, он прижимал мою голову к своей пахнущей потом груди, утешая меня. Мы были вконец измучены, могли в любой момент заболеть, отчаялись, но лишь на короткое мгновение смогли поддержать друг друга.

Перед рассветом я очнулся от поверхностного сна, услышав крик, будто кому-то зажали рот рукой. Дрожа от холода, я обнаружил, что солдата больше нет рядом. Уже рассвело. Мне показалось, что меня снова зовет низкий голос. Мягкая дружелюбная улыбка брата, чуть приоткрытый рот и блестящие зубы. Я вскочил и выглянул в окно, потерев пальцами изморозь на стекле. За толстым слоем молочно-белого тумана виднелся слабый розовый свет, который постепенно расширялся.

Неожиданно пение птиц прекратилось, словно прошла буря, и я увидел нескольких мрачных мужчин, деревенских жителей с остроконечными бамбуковыми копьями и жесткими невыразительными звериными мордами, которые молча стояли в тумане и смотрели на меня. Некоторое время мы смотрели друг на друга через стеклянное окно, которое вскоре вновь побелело, словно разглядывая редких животных. От неожиданности я остолбенел, а потом почувствовал огромное облегчение, хлынувшее, словно теплая вода. Жители деревни вернулись…

Из толпы мужчин в тумане вышел невысокий человек с мощной челюстью, после чего посмотрел мне в лицо и за спину. Я догадался, что это тот самый кузнец. Когда он протиснулся в деревянную дверь, держа наготове, словно оружие, короткий железный прут, я почувствовал даже ностальгию. Он быстро оглядел меня с ног до головы. У него были плотно сжатые толстые губы и суровое выражение лица. Он смотрел на меня не как на человека, а как на дикого зверя. Прощупывал взглядом, не скрываю ли я оружие, подумал я, разволновавшись от собственной уязвимости.

– Сопротивляться бесполезно, – рявкнул кузнец, быстро подскочив ко мне и схватив за руку. – Пойдем с нами.

Со мной обращались, как с военнопленным. Но я и не собирался сопротивляться, когда кузнец схватил меня огромной, крепкой лапой в военной перчатке. Взрослые вернулись. Мы спасемся от угрозы болезни. Наконец-то вернулись жители деревни…

– Следуй за нами без сопротивления, – повторил кузнец. – А то вмажу.

– Я пойду с вами, – хрипло выговорил я. – Хочу только взять с собой свои вещи. Я не буду сопротивляться.

– Это? – Кузнец указал своим железным прутом на мешок, лежавший в темном помещении. – Возьми.

Я положил туда оставленную братом открывашку с верблюжьей головой и обмотал шнур вокруг горловины мешка. Ожидая, кузнец смотрел на меня с опаской и подозрением. Мне показалось, что новая легенда о жестокости воспитанников исправительной колонии просочилась в самые отдаленные горные селения.

Плечом к плечу с кузнецом я вышел на улицу, где стоял туман и дул ветер. Нас со всех сторон окружили мужчины. Мы молча спустились по склону. Кузнец с силой схватил меня за тощее плечо, когда я поскользнулся на снегу, и больше не отпускал.

– Я не убегу, – сказал я, но его хватка становилась все крепче, отчего плечо заболело.

Всю короткую дорогу, что меня вели под конвоем, кузнец продолжал сжимать плечо. Бамбуковые пики с шумом вонзались в снег, промерзший от холодного рассветного воздуха. В тумане я стал различать фигуры ребят, которые собрались вокруг потухшего очага перед школой, держа мешки в руках или положив их на колени. Они радостно приветствовали меня. Глазами я судорожно искал среди них брата. Но к тому времени, когда кузнец толкнул меня и я присоединился к остальным, присев на корточки в тумане у пахнущего углем костра, моя призрачная надежда была предана. Я смотрел, как одного за другим приводят других мальчиков, моя надежда увидеть еще раз мягкое движение плеч брата и его маленькую правильной формы голову угасала.

Но легкий прилив возбуждения не покидал меня. А мальчишки вокруг, внезапно освободившись от страха перед болезнью, отдались во власть ликования. Жители деревни вернулись, думали мы. Постепенно мы начали искренне верить, что болезнь лишь успела вырвать у нас девушку, как последний цветок, а потом быстро пошла на убыль. И это посеяло радость в нашей группе. Некоторые ребята, подталкивая друг друга и кривляясь, даже смеялись.

К нам привели Минами, который все время нервно посмеивался, за руку его держал один из жителей деревни. Щека у Минами была припухшей и красной, глаза сияли, а смех, словно пузырьки, срывался с его влажных губ.

– Он пришел за мной, когда я делал утренние процедуры, сидя на корточках на полу! – кричал он. – Он ударил меня. Ну и дела. Прямо в процессе утренней процедуры.

– Утренней процедуры? – невинно переспросил один из ребят, наконец успокоившись, чем повеселил Минами.

– Я имею в виду утренние процедуры для моей задницы.

Мальчишки вокруг него по-детски рассмеялись, а он с гордостью продемонстрировал, как стоял, раскорячившись. Все были воодушевлены, будто ждали переклички перед началом экскурсии.

Туман рассеялся, показалось низкое облачное небо, залитое влажным утренним светом, растопившим грязный снег, который вчера снова замерз, смешавшись с грязью. Всех ребят привели из их временных жилищ. Деревенские окружили нас с жесткими невыразительными лицами, сжимая в руках бамбуковые копья и охотничьи ружья. По сравнению с их молчанием бешеное возбуждение моих товарищей казалось неестественным. Когда туман наконец полностью рассеялся, мы увидели, как местный полицейский и староста деревни вышли вперед, оттеснив в сторону молчаливых жителей. Напряжение приобрело неясные очертания и сгустилось вокруг нас.

– Вы что натворили? – кричал староста, пылая гневом. – Врываетесь в чужие дома, воруете еду, сжигаете амбар. Что вы за отродье?

Его крик шокировал. Неистовое возбуждение тут же сменилось мрачным предчувствием.

– Мы доложим обо всем, что вы натворили, властям. Хулиганы, преступники.

– Кто сжег амбар? – громко спросил полицейский. – Эй, а ну говорите.

Минами демонстративно пожал плечами и попытался сесть, поставив мешок на снег. Тут же полицейский подскочил к нему, схватил за грудки и ударил кулаком в челюсть.

– Эй, это ты? Ты поджигатель? – заорал он с ненавистью, толкая Минами. – Давай, ублюдок, думаешь, тебе это сойдет с рук? Это ты устроил пожар?

– Это не я! – кричал Минами, корчась от боли. – Это не я. Это тот солдат, который убежал от курсантов.

Полицейский ослабил хватку, уставившись на него, и среди жителей деревни возникло замешательство. Мы с упреком смотрели на Минами.

– Дезертир был здесь? Где он прячется?

– Не знаю, – ответил Минами.

– Вот я тебе! – заорал полицейский, сбивая его с ног ударом в грудь. – Не шути с нами!

– Где солдат? Давай, признавайся, – сказал староста, выкручивая другому мальчику руку. – Испорченные твари. Ну же, где солдат?

От боли, злобы и прежде всего страха мальчик закричал:

– Он убежал в горы! Больше я ничего не знаю!

– Заприте их! – крикнул полицейский. – Всем собраться!

Кузнец с остальными погнали нас вперед. Ноги внезапно налились тяжестью, голод лишь усиливал тревогу, а за спиной собиралось все больше жителей деревни. Вскоре нас загнали в небольшой сарай, пристроенный к зданию школы. Мы так нервничали, что на глаза наворачивались слезы, злость сменялась отчаянием. Снаружи поспешно задвинули засов.

Раздался приказ полицейского, топот бегущих людей, стук бамбуковых копий друг о друга. «Это горная охота», – мелькнуло у меня. Они собираются выследить и схватить солдата. Он заметил жителей раньше меня и успел сбежать, но скоро его настигнут. Усталость от бессонной ночи у постели больной, должно быть, лишила его сил.

– Вот сволочи, – наигранно весело сказал Минами, чтобы отвлечь внимание от своей ошибки. – Группа мужиков первыми вернулись, чтобы посмотреть, сдохли ли мы. А женщины и дети еще нет. Они, наверное, в шоке, что мы все до сих пор живы. И не просто живы, но еще занимаемся утренними процедурами.

Он рассмеялся с сальной улыбочкой. Но остальные больше не могли смеяться с таким возбуждением, как прежде. Неестественно громкий смех Минами потонул и растворился в тяжелой тревоге, липкой и глубокой, в тревожном ожидании, не вызвав волны реакции. В результате Минами уселся на корточки и мрачно принялся грызть ногти. Мы ждали еще долго.

Одному мальчику срочно понадобилось в туалет, он постучал в дверь и попросился наружу, но никакого ответа не последовало. Ему пришлось помочиться в углу сарая, бледному от унижения и стыда. Маленький сарай сразу же наполнился резким запахом мочи.

Некоторые мальчики приникли к щелям между досками и делились с остальными своими маленькими открытиями. Сначала снаружи не происходило ничего. Но ближе к полудню ребята, прильнувшие носами к стене с той стороны, где виднелась общая могила, заметили нечто важное. Услышав их сдавленные звуки – странный рык, который так и не превращался в слова, остальные кинулись к стене, наваливаясь друг на друга или падая на пол. И тогда общий гнев, выводя одного за другим из оцепенения и крепко связывая всех вместе, начал стремительно распространяться от тела к телу.

Пятеро деревенских мужиков размахивали мотыгами, раскапывая свежие могилы. Их спины и плечи заливал бледный солнечный свет, а угрюмые лица тонули в тени. Они извлекли трупы, которые мы хоронили бережно, словно драгоценные луковицы цветов, и уложили их на землю, где еще лежал снег. Мы не могли различить, кто из них был нашим бывшим товарищем, а кто первым ростком нашего страха – погибшей девушкой. Тела, покрытые грязью, представляли собой массу сине-коричневого цвета. Когда мужчины сложили в опустевшие могилы дрова и поверх бросили трупы, первые острые язычки пламени зашевелили неподвижный полуденный воздух. Наш гнев стал явным. Даже Минами, закусив губы, плакал. Все выглядело, как церемония, утверждавшая: в этой деревне всё, даже мертвые, даже уже погребенные тела, снова принадлежит взрослым. Взрослые, казалось, скучали за этим занятием и делали его нехотя. Через некоторое время на склоне долины показались и другие фигуры. Вернувшиеся в деревню женщины и дети безучастно наблюдали за происходящим.

Мы овладели деревней и контролировали ее, подумал я, внезапно охваченный дрожью. Мы не были заперты в деревне, мы ее заняли. А теперь мы уступили свою территорию взрослым без сопротивления, и в конце концов нас заперли в сарае. Нас одурачили, действительно одурачили. Я отодвинулся от доски и вернулся в противоположный угол. Минами обернулся, прищурив покрасневшие от слез глаза, и сказал мне:

– Они творят, что хотят.

– Да, – согласился я. – Творят, что хотят.

– Мы присматривали за брошенной деревней последние пять дней. Мы даже устроили праздник охоты. А они просто заперли нас. Они и правда творят, что хотят.

– Что сейчас с Ли? – спросил один из ребят.

– Его тоже поймают?

– Если бы он только пришел и вытащил нас отсюда! – кричал Минами, в котором все больше закипал гнев. – Будь у нас ружья, мы бы разогнали крестьян, этих грязных ублюдков.

Я почувствовал, как во мне рождается теплое чувство товарищества к Минами. Если бы у меня было ружье, я бы перестрелял всех, заставив харкать кровью. Но Ли не пришел нас спасать. И ружей у нас тоже не было. Я сидел, прислонившись к доскам, обхватив колени и закрыв глаза. Подошел Минами, сел рядом, толкнув меня плечом, и прошептал низким горячим голосом:

– Прости, что так получилось с твоим братом.

Но я хотел сбежать от мыслей о брате.

– Твой брат проворный, у него крепкие ноги, – сказал Минами. – Возможно, он спрятался в траве и видел, как нас поймали. Я должен извиниться перед тобой.

Вдруг в глубине леса позади нас мы услышали два выстрела с небольшим интервалом между ними, вероятно, предупредительные. Мы тут же вскочили и прислушались. Выстрелов больше не было. Накатилась новая волна тревоги. Мы молча ждали, наблюдая за эмоциями, появляющимися на замерших жестких лицах. В сарае тьма сгустилась, стало совсем темно, а наши лица превратились в белые мутные пятна.

Затем мы внезапно услышали лай охотничьих собак, злобную ругань, поспешные шаги. Взрослые спускались из леса. Мы прижались к тонким щелям меж досок, через которые пробивался золотистый свет. Деревенские жители окружали добычу своей жестокой погони.

Они шли очень медленно и спокойно. Только когда дети попытались присоединиться к их шествию, раздались грубые окрики. Люди шли, прижав к бедрам ружья и копья и опустив головы. В сияющем вечернем воздухе, обдуваемый ветром, который пах снегом и листьями, словно бы через силу, мелко подрагивая, шел дезертир. С него сняли куртку, на нем была лишь рубашка из грубой ткани с закатанными рукавами, словно сейчас была середина лета. Когда процессия, сопровождавшая его, проходила перед сараем, мы увидели, что грязь на его маленьком лице высохла и стала цвета глины, коричневая рубашка на животе порвана, разрыв на рубашке окрашен в черно-коричневый цвет, и на животе неестественно покачивается что-то мягкое, ярко окрашенное, пульсирующее при тусклом золотистом свете на каждом шаге.

Солдат оступился, выходя на дорогу, ведущую от площадки перед школой вниз по склону, чтобы избежать падения, он неуклюже взмахнул длинными руками. Это был жалкий жест, как будто у ребенка, от этого хотелось плакать. Но двое крепких деревенских жителей быстро схватили его за плечи и продолжили шествие, волоча его за собой. Когда процессия скрылась из виду, женщины, старики и дети, укутанные в ватные теплые кимоно, поспешили за ней, как свежий сильный ветер после бури.

Мы оторвали взгляд от досок, сели на земляной пол и молча уставились на свои ноги. Кожа, белая и сухая, потрескалась, словно рыбья чешуя, тощие, как у птиц, вонючие и грязные ступни, дырявые матерчатые ботинки и вычурная эмблема исправительной колонии. Так мы сидели очень долго, не поднимая глаз от страха, и плакали. Один из мальчиков встал и помочился в угол, его тело дрожало от рыданий, отчего горячая желтая моча брызгала в разные стороны.

Мы услышали шум, будто бряцал меч, ударяясь о металл, и четкие энергичные шаги, приближающиеся к нам. Мы снова прижались лбами к доскам и увидели, как два военных полицейских, староста и патрульный поспешно идут в сизом сумеречном воздухе, уже утратившем блеск. У одного из них в руках была куртка дезертира. Даже не бросив взгляда на сарай, в котором нас заперли, они скрылись из виду, спустившись по склону. Мы снова уселись на землю, опустив головы, и перестали вслушиваться.

– Они пришли ловить солдата, – сказал Минами. – Жители деревни вернулись не по своей воле.

– Что с ним будет? – спросил кто-то заплаканным голосом. – Неужели его убьют?

– Убьют? – усмехнулся Минами. – Вы же видели, у него кишки наружу. Думаешь, тот, кого проткнули бамбуковым копьем, долго протянет, ожидая, пока его убьют?

– Наверное, очень больно ходить с вывалившимися кишками, – сказал мальчик, снова всхлипывая. – Наверное, больно, когда тебя колют бамбуковыми копьями.

– Хватить скулить! – прикрикнул Минами, ткнув плачущего мальчика в бок так, что тот застонал. – Послушай меня, не перестанешь, эти деревенские психи и тебя прикончат.

Мне казалось, что кишки, вываливающиеся из живота солдата, медленно разбухают и наполняют наши отяжелевшие от усталости и сонливости головы. Они действовали на нас, как яд. Кто-то в тишине вдруг начинал плакать, кто-то мочился, не вставая, так что вокруг расползалась лужа. Мне хотелось оторваться от глубокого сильного страха, охватившего остальных. Я подумал, что мне нужно бы сосредоточиться на позывах голода, которых я сейчас не чувствовал, но они должны были уже мучить меня. Однако я не чувствовал ни голода, ни холода, ничего, кроме подкатывающей прямо к горлу тошноты и жара во рту.

– Я голоден, – прохрипел я, но конец фразы проглотил, так что мне пришлось повторить ее несколько раз, чтобы ребята меня поняли. – Я голоден.

– Что? – спросил Минами, его взгляд был по-детски удивленным. – Ты голоден?

– Я чувствую себя голодным, – медленно произнес я и почувствовал, что слова, словно заклинания, вызывают ощущения в животе. Это чувство охватило и Минами, а затем быстро перекинулось и на остальных.

– Я тоже очень хочу есть, – возбужденно сказал Минами. – Черт! Если бы осталось хоть немного птичьего мяса.

Мое заклинание подействовало. Через несколько минут мы были отчаявшимися мальчишками, запертыми в сарае и страдающими от голода. У меня почти потемнело перед глазами от голода. Мы очень хотели есть, хотя и не надеялись, что деревянная дверь откроется и злые взрослые принесут еду.

Через некоторое время дверь внезапно приоткрылась, и в узкое отверстие грубо впихнули не еду, а Ли, с головы до ног покрытого грязью и кровью. Мы ошеломленно смотрели на Ли, стоявшего рядом с нами в темном сарае, его губы дрожали от гнева, но из-за «вызванного» голода никто не встал и ничего не сказал.

Нахмурившись и прищурившись, Ли оглядел нас, а потом подошел и сел так близко ко мне, что мы почти прикасались боками. От его тела исходил удушливый запах свежей крови и древесных почек. По массивной шее и щекам, вдоль ушей тянулись бесчисленные царапины с засохшей кровью, а в глубине глаз горела сила, как у лесного зверя. Я почувствовал ту многочасовую опасность, которую он пережил, прячась в лесу и продираясь через кустарники. Почему-то его вид, раны, засохшая кровь и гнев, утешили меня.

– Я думал, ты удрал, – сказал я Ли, губы которого подергивались. – Не повезло.

– Не повезло, – кивнул он. – Я в бешенстве.

– Не ты один, – отозвался Минами.

Ли посмотрел на Минами, после чего посмотрел на меня и заколебался. Видимо, он боролся с собой, не решаясь что-то сказать. На гладкой коже вздулись жилы. Он явно хотел поговорить со мной.

– Что ты хотел сказать? – спросил я.

– Я спустился в долину, – поспешно ответил он, – потому что думал, что мне несдобровать, раз они вернулись. Я бросил все и пошел вниз по долине. Хотел перейти на ту сторону реки и сбежать. Я привязал веревку к опорам вагонетки и спустился вниз.

– Сегодня утром? – спросил Минами. – Я бы пошел с тобой, если бы ты меня разбудил.

– Когда я шел внизу, – продолжил Ли на одном дыхании, не обращая внимания на Минами, – то нашел мешок твоего брата. Наводнение схлынуло, уровень воды опустился, я там нашел мешок, он зацепился за ветки деревьев рядом с дохлой кошкой. Поэтому я…

Он запнулся, и я тряхнул его за плечи. Мне показалось, что в голове у меня разверзлась огромная темная яма, в которую меня всего вот-вот затянет. Я не мог издать ни звука.

– Я… – Ли умоляюще посмотрел на меня, когда я впился в его плечи дрожащими пальцами, – я подхватил его палкой и вернулся через лес, чтобы отдать тебе.

Переворачивая все внутри, во мне внезапно стали разрастаться рыдания, они обжигали грудь и горло. Я убрал пальцы с плеча Ли и зарыдал во весь голос, прижавшись лбом к доскам.

– Что ты сделал с мешком? – спросил Минами, понизив голос, чтобы не мешать моему горю. – А? Ты принес его? Почему ты его не принес?

– Потому что меня обнаружили и потом стали преследовать, – озадаченно ответил Ли. – Я бросил мешок в кусты, не хотел, чтобы они подумали, будто я его украл. Там были люди с бамбуковыми копьями, так что убежать не удалось.

– Ты ведь отведешь нас к тому месту, где его выбросил? – сразу же спросил Минами. – Тебе не поздоровится, если его там нет. Это же осталось в память о его брате.

Я быстро обернулся, думая схватить Минами, но увидел, что его острые, как у птицы, глаза полны слез. В моем теле растворились гнев и мышечное напряжение, а на смену им пришла печаль. Я покачал головой, обхватив колени, потом уткнулся в них лбом и застонал.

* * *

Прошло немало времени, наступила ночь. Вдруг раздался резкий крик боли, который тут же оборвался, но эхо все же прокатилось по долине. Ребята, дремавшие в тесном сарае на полу, встрепенулись и переглянулись в испуге.

– На другой стороне долины стояла машина военной полиции, – сказал Ли. – Наверное, хотят забрать его с собой, пока он не умер. Наверное, сейчас его привязывают к вагонетке, чтобы переправить на ту сторону.

– Везти его куда-то со вспоротым животом, – отозвался Минами, – все равно что убить.

– Они убивают друг друга, – произнес Ли с ненавистью в голосе. – Мы спрятали его, но японцы убивают друг друга. Военная полиция, патрульный, крестьяне с бамбуковыми копьями, все эти люди выслеживают убежавшего в горы, чтобы заколоть. Я не понимаю, что они делают.

Снова раздался отчаянный крик, словно предсмертный. Эхо еще какое-то время катилось по долине, но вскоре затихло и угасло. Обманув наши ожидания, этот пронзительный вопль больше не доносился до ушей. Я видел, как Ли молча прислушивается к тишине, у него были ясные темные глаза, типичные глаза корейца. Ли тоже посмотрел в мои глаза, на которых слезы начали уже подсыхать.

Площадка перед школой наполнилась гулом торопливых шагов. Через несколько минут отодвинули засов, удерживавший дверь сарая. Жители деревни несли факелы, связанные в толстые пучки. В дрожащем ярком свете первым вошел староста. За ним в помещение хлынули остальные и вскоре заполнили все пространство. Нас оттеснили в угол, где резко пахло мочой.