После полудня неожиданно поднялся ветер, небо было ясным, но похолодало. Кустарники, на которых только стали появляться молодые побеги, и трава под голыми деревьями на склонах гор вокруг долины колыхались на ветру и ослепительно сверкали. Мы развели перед школой костер и собрались вокруг него: кто-то сидел у огня, обняв колени, кто-то шатался по площадке. Бледно-голубой дым от костра сразу уносило ветром, поэтому он не поднимался в небо. Нам уже приелась картина деревни с низкой пожарной башней, виды запомнились уже до мелочей, поэтому даже смотреть по сторонам стало очень скучно. Приходилось либо просто сидеть на месте, ни на что не глядя, либо прогуливаться взад-вперед. Мы вдруг поняли, что ослабли и измотаны жизнью в заблокированной деревне. Усталость, безразличие, неспособность продолжать что-то делать – нас всех охватили схожие чувства.

Однако когда к школе пришел солдат вместе с Ли, мальчики воспрянули духом и приободрились. Солдат тоже выглядел лучше, чем вчера, когда мы видели его в темном доме. Сев возле костра, он обвел наши вопрошающие лица слабыми, красными, как у кролика, глазами.

– Мы ходили посмотреть на колею с вагонеткой, – объяснил Ли. – Хотели убедиться, что никто сейчас не может проникнуть оттуда в деревню извне, чтобы поймать его. Теперь это очевидно.

Мы в очередной раз убедились, что блокада деревни играет на руку солдату. Почувствовав наши взгляды, он опустил глаза.

– А если тебя поймают… – робко начал брат, но солдат промолчал.

– Тебя отдадут под суд, – продолжил Ли.

– Тебя расстреляют, – жестко сказал Минами. – Тебя сразу же расстреляют.

Солдат посмотрел на него напряженным взглядом. Минами был очень раздражен. Я ожидал, что солдат вскочит на ноги и ударит его, но тот лишь уставился на него, будто удивленный ребенок.

– Хм, – хмыкнул Минами, расправив плечи.

– Этот парень умеет бегать. Его никогда не поймают, – сказал Ли.

– Его не поймают, – поддержал мой брат. – Так ведь? Тебя ни за что не поймают.

Солдат посмотрел на него. Я чувствовал, что ребята пытаются его утешить, но каждый раз, когда видел, что взрослых утешают подобным образом, мне становилось не по себе. Так что я принял сторону раздраженного Минами.

– А ты кого-нибудь убил, когда убегал? – спросил один из ребят.

– Никого он не убивал и не стрелял, – ответил за него Ли. – Так ведь?

– Так, – впервые заговорил солдат.

– Он просто не вернулся после увольнительной, – сказал Ли.

– Не хотел возвращаться? – спросил другой мальчик, краснея от глупости своего вопроса.

Солдат промолчал.

– А я хотел бы стать курсантом, – вздохнул мальчик.

После этого повисла короткая пауза. Всех нас охватила тоска, связанная с желанием примерить военную форму.

– Я, – вдруг задумчиво заговорил солдат, – не хотел идти на войну, не хотел убивать людей.

На этот раз пауза тянулась еще дольше. Неловкость, которую сложно было терпеть, заполняла все внутри. Мы еле сдерживались от нервных смешков, от которых буквально чесались животы и спины.

– А я вот хочу пойти на войну и убивать людей, – сказал Минами.

– В вашем возрасте вы этого не понимаете, – заметил солдат, – но потом это вдруг осознаешь.

Мы замолчали, не слишком доверяя тому, что он говорил. Да и тема была неинтересная. Собака, уткнувшаяся в колени брата, резко встала и подошла обнюхать худые колени солдата. Он осторожно протянул руку и погладил ее по голове.

– Правда, он милый? – спросил мой брат, обрадовавшись. – Его зовут Кума.

– Было бы лучше назвать Лео, – сказал солдат.

– Лео, – повторил мой брат после небольшой паузы. Затем, избегая моего строгого взгляда, продолжил: – Тогда назову его Лео, ведь это моя собака.

Я хотел посмотреть, слышала ли девушка, прислонившаяся к тутовому дереву на углу площадки, беседу о кличке собаки, но не мог понять. Мне было неприятно, что брат так легко отказался от клички, которую она предложила.

– Лео, – мечтательно повторил брат.

– Ты был студентом? – спросил Минами.

– Да, – ответил солдат. – На гуманитарном.

– Я так и думал, – презрительно фыркнул Минами. – Один студент, живший неподалеку от моего дома, так называл свою кошку.

Солдату явно не нравился этот допрос, но он старался игнорировать настойчивость Минами. Я оставил их и подошел к девушке, которая сидела у корней тутового дерева.

– Он испугался войны и сбежал, – сказал я ей. Она промолчала. – Я ненавижу трусов. Когда нахожусь рядом с такими, чувствую, как от них воняет. Тебе ведь тоже это не нравится, да?

Девушка посмотрела на меня с недоумением, а затем слабо улыбнулась. Насвистывая, я вернулся к себе.

В ту ночь ярко светила луна. Брат, прихватив собаку, ушел вместе с Ли в корейское поселение, чтобы поужинать с солдатом, поэтому нам с девушкой пришлось есть кашу вдвоем. Протянув руки к огню, мы молча грели их, пока желудки медленно переваривали пищу. Время от времени в лесу пронзительно кричали птицы. Меня немного раздражало, что мой брат так заинтересовался дезертиром. Я зевнул, отчего на глазах выступили слезы, от моего зевка и девушке захотелось зевать. Она слегка зевнула, вытянув перед собой крепко сжатые кулаки. Она выглядела сонной.

– Хочешь спать? – спросил я.

– Да, – чуть слышно ответила она.

– А я нет, – сказал я.

Волосы девушки цвета черного винограда обвились вокруг тонкой шеи. От ее тела пахло затхлой соломой. Я подумал, что кожа у нее такая же грязная, как и у меня. Мы снова надолго замолчали. Я начал беспокоиться, что мой брат не вернулся домой.

– Послушай, – сказала девушка, повернув ко мне маленькое смуглое личико.

– Что? – удивился я.

– Мне страшно.

– Понятно, но с этим ничего не поделаешь.

– Мне страшно, – повторила она, скривив губы, словно собираясь заплакать.

– Тебе страшно оставаться в деревне, или тебе страшно быть в деревне, где одни дети?

– Мне страшно.

– Всем страшно, – сердито сказал я. – Нам страшно, но мы ничего не можем сделать. Потому что мы заперты здесь.

– Верни жителей деревни, – умоляюще попросила она.

Я недоуменно молчал.

– Пожалуйста, верни их, – повторила она.

– Не могу я этого сделать, – жестко ответил я. – Нас заблокировали здесь.

– Мне страшно, – зарыдала она, уткнувшись лицом в колени.

Я упорно не обращал на нее внимания и молчал, но несмолкающий тихий плач вызывал все больше раздражения.

– Даже если я пойду и позову их обратно, они не вернутся, – сказал я. – А если и вернутся, то поймают солдата и убьют его.

Она продолжала безутешно рыдать. Внутри у меня нарастало безумное решение. Закусив губу, я встал и достал из сумки карту, которую дал мне врач. На ней были схематически отмечены колея с вагонеткой и маршрут к дому врача.

– Я пойду и попрошу, чтобы они выпустили только тебя, – грубо сказал я девушке, которая в слезах смотрела на меня снизу вверх. – Пойду и скажу об этом людям на другой стороне долины. Перестань реветь.

Я вышел на мощеную дорогу, ярко освещенную луной. Над дорогой висел туман, плотный и холодный. Девушка вышла за мной, но я не оглянулся. Я даже не знал, удастся ли мне добраться до другого края долины или нет. Но мне очень хотелось отдать эту девчонку с маленьким заплаканным личиком, от которой воняло грязью, в руки людей на той стороне. Я не мог оставаться на месте.

* * *

Когда я вышел из леса, в лунном свете блеснула затянутая туманом колея. На ней чернела выстроенная баррикада. Свет в хижине на противоположной стороне, где дежурил охранник, был потушен. Я обернулся и сказал девушке, кусавшей посиневшие от холода губы:

– Подожди здесь, я поговорю с ними о тебе.

Стараясь не поскользнуться, я ступил на шпалы, из-под них вырвался ледяной воздух, от которого щекам и носу стало даже больно. Бурлящие потоки воды внизу, сверкавшие в лунном свете, и грохот, с которым они ворочали камни, создавали завихрения воздуха. Медленно, согнувшись, будто зверь, я продолжал идти по шпалам. Вскоре волнение улеглось. Я думал о том, что мой поступок ужасно глупый. Но возвращаться назад не собирался. Прищурив глаза, чтобы они не слезились от колючего холодного ветра, я сконцентрировался на том, чтобы наступать прямо по центру каждой шпалы.

Путь был очень длинным, а ветер сильным. К тому моменту, как я добрался до баррикады из пней, палок, досок и камней, я так устал, что мне хотелось лечь и уснуть, а в горле пересохло. Я убедился, что баррикада слишком тяжелая, чтобы в одиночку ее разобрать, но если бы я попытался переползти через нее, она бы сразу же рухнула. Я посмотрел под шпалы. Другого пути не было. Сначала я выпрямился и засунул замерзшие руки в штаны между ног, чтобы согреть их. Когда пальцы немного оттаяли, я почувствовал, что внизу все сжалось от холода и страха.

Упираясь локтями, я просунул ноги в узкую щель между двумя шпалами и в следующее мгновение проскользнул под шпалу, держась за нее обеими руками. Под ногами была ледяная пустота долины, резкий холодный ветер обдувал тело. Ужасное одиночество атаковало меня. Я должен был бороться с ними. Извиваясь, как креветка в закипающей воде, я перехватывался за одну шпалу, а затем за следующую.

Наконец, выбиваясь из сил, я схватился за последнюю шпалу и, вскрикнув, подтянулся наверх, уперся локтями в покрытую инеем верхнюю ее поверхность и снова пролез между шпалами. Растянувшись на колее, я тяжко дышал. Но отдыхать здесь в свете луны было нельзя. Если в меня выстрелит сторож, то снесет мне голову первым же выстрелом. Тяжело дыша, я прошел еще несколько шагов по шпалам, а когда ступил на землю, побежал вверх по склону вдоль темных кустов, защищавших меня от лунного света. Даже не доставая карту из нагрудного кармана и не глядя на нее, я пробежал мимо редкого леса из дубов и каштанов и увидел небольшую деревушку, мирно спящую в лунном свете. Она появилась внезапно, точно так же как все деревни, которые мы видели на пути сюда.

Я спустился по наклонной дороге, усыпанной круглыми камешками, и вошел в деревню. Дома здесь были такой же конструкции, что и в деревне, где мы оказались заперты, такие же деревья по обочинам и извилистые переулки. Но воздух неуловимо отличался, и это пугало меня. Здесь жили люди. Незнакомые люди. В деревне было тихо, и я чувствовал, как в глубине темных холодных хлевов шевелится домашний скот. Я проходил между домами с низкими козырьками, отбрасывавшими короткие тени в лунном свете. В этих домах спали незнакомцы, заблокировавшие нас и стоявшие на страже. От страха и сильного волнения по заледеневшей коже пробежали волны дрожи. Сжав зубы, чтобы подавить желание убежать отсюда как можно быстрее, я сосредоточился на поисках дома врача.

Я постучал в дверь его дома в западном стиле, в которую было вставлено узорчатое стекло. Отойдя на шаг назад, прямо в лунный свет, я смотрел на дверь со стеклом – большую редкость в деревне. Внутри зажегся свет, к двери подошел человек, что-то бормоча, после чего из слегка приоткрытой двери высунулась маленькая, похожая на зверя голова врача, того самого, которого я видел в амбаре. Мы настороженно посмотрели друг на друга. Я запаниковал, понимая, что надо что-то сказать, но в груди давило, я чуть не расплакался.

– Эй, – сказал доктор так строго, что я опять напрягся. – Зачем ты пришел?

Я молчал, глядя на него широко раскрытыми глазами. От его круглых щек и маленького носа веяло страхом, отчего я еще больше напрягся.

– Ты зачем пришел сюда? Будешь буянить, позову подмогу.

– Не буду я буянить, – произнес я взволнованным, осипшим голосом, сдерживая гнев. – Я пришел сюда не для этого.

– Зачем ты пришел? – повторил он.

– Деревенскую девушку оставили в амбаре. Она хочет выбраться из деревни. Выведите ее, пожалуйста.

Доктор окинул меня таким взглядом, будто пытался прочитать мои намерения. Его обнаженные десны блестели от слюны, и ироничное выражение распространилось по всему лицу. Я поспешно повторил:

– Пожалуйста, заберите ее.

– Сколько еще заболело? Сколько осталось живых? – спросил он.

– Что? – удивленно переспросил я. – Мы не заболели. Девушка тоже в порядке. Там нет эпидемии.

Он посмотрел на меня более внимательно.

– Если вы думаете, что я лгу, посмотрите на меня. Я разденусь, и вы сможете меня осмотреть.

– Не кричи мне тут, – сказал доктор. – Кто сказал, что я буду тебя осматривать?

Я отвел руку с пуговиц куртки, которые уже почти расстегнул, чтобы в лунном свете продемонстрировать свое тело. Но он не хотел ко мне прислушиваться.

– Вы же доктор. Это ваша работа – смотреть, болен человек или нет.

– Не дерзи мне, – прикрикнул он, внезапно разозлившись. – Уходи. И не смей сюда больше приходить.

– Я надеялся, что вы скажете остальным, что у нас нет никакой эпидемии. Вы же врач! – крикнул я, покраснев от негодования. – А вы отправляете меня обратно?

– Уходи! – твердил он. – Если остальные узнают, вы легко не отделаетесь. И у меня будут проблемы. Уходи.

Я в знак протеста расправил плечи. Врач вышел на улицу, одетый в плотный халат, похожий на шкуру животного.

– Уходи и больше сюда не приходи, – гневно приказал он, выкручивая мне руку.

Застонав от боли, я попытался вырваться из его крепкой хватки, но он даже не шевельнулся.

– Если тебя здесь найдут, тебе не жить, – пригрозил он. – Пусть силой, но я заставлю тебя вернуться.

Он схватил меня за шею. Я не мог вырваться из его хватки и был вынужден идти, когда он поволок меня за собой. Тело горело от злости, но выбраться из этого унизительного положения я не мог. Врач тащил меня силой, раскачивая из стороны в сторону.

– Вы трус! Вы же врач, но не пытаетесь нам помочь, – хрипел я, пока он сжимал мое горло. Голос был тонкий и слабый.

Рука доктора сжалась сильнее, и я застонал от боли. Он продолжал волочь меня, пока наконец не швырнул на землю перед колеей вагонетки. Упав на холодную землю, я смотрел на коренастого доктора, чья черная фигура вырисовывалась на фоне темного леса. От него веяло властью и силой.

– Вы просто решили бросить нас на верную смерть, – сказал я, стыдясь, что мой голос был таким слабым и дрожащим, но лежать молча было бы еще позорнее. – Вы сволочи.

Врач наклонился, и я почувствовал сильный удар по спине, будто по ней ударили тяжелым камнем. Я вскрикнул и откатился, чтобы избежать занесенной для следующего удара ноги. А он продолжал преследовать меня. Крича от страха, я подполз к колее и двинулся по ней.

Я был без сил. Но когда увидел, что врач нагнулся за камнем, чтобы бросить в меня, понял, что не могу оставаться на месте. Я пополз по рельсам, в панике хватаясь за шпалы, а когда добрался до баррикады, просунул дрожащие от злости ноги между шпалами.

Собрав все оставшиеся силы, чтобы вернуться обратно, я рывком подтянулся на рельсе и вылез, моя грудь поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, как у измученного зверя. Я был вне себя от злости. Израненные кончики пальцев кровили. Позади послышались шаги, но вместо того чтобы обернуться, я устремил взгляд к концу длинного рельса, освещенного луной. Девушка смотрела на меня, ее маленькая головка выглядывала из-за лебедки.

Я встал и на дрожащих ногах пошел по шпалам вперед. Когда ступил на ту сторону, где нас точно не было видно, девушка выскочила, уставившись на меня широко раскрытыми глазами, блестевшими, словно у ребенка с лихорадкой. Мы долго смотрели друг на друга. Злость бушевала во мне. Тяжело дыша, я отвел глаза от ее давящего, опутывающего взгляда и пошел вперед. Она поспешно последовала за мной, но я продолжал идти быстро, не сбавляя шага.

«Вот сволочи, вот скоты!» – кричал я про себя. Шею покалывало от боли в том месте, где он сжимал ее. Подлость врача, его звериная сила и моя беспомощность. Я ничего не мог поделать с этими сволочами. Чтобы избавиться от злости из-за своего бессилия и печали, я шел все быстрее и быстрее. Теперь девушка, еле переводя дыхания, почти бежала рядом. Задыхаясь, она снова и снова что-то бормотала, но я даже не пытался расслышать ее слов.

Мы прошли через лес, спустились по мощеной дороге, ярко освещенной лунным светом, прошли между домами, где спали мои товарищи, и подошли к дому девушки. Она остановилась, и я тоже остановился. Мы смотрели друг на друга. В ее опухших красных глазах стояли слезы, они сияли в лунном свете. Тонкие губы шевелились, почти не издавая звуков. Внезапно я понял, что она столько раз говорила мне.

– Я думала, ты не вернешься, – повторяла она снова и снова. – Я думала, ты не вернешься, – и ее губы дергались, словно в конвульсии. Я оторвал взгляд от ее губ и опустил глаза на свои израненные пальцы. Кровь капала на дорогу. Внезапно она протянула ко мне руку, взяла мои пальцы в рот, а ее твердый язык стал зализывать раны, смачивая их липкой слюной. Ее затылок, гладкий и округлый, как голубиная спина, слегка шевелился под моей склоненной головой.

Внутри у меня вдруг что-то вспыхнуло, потом поднялось наверх и прилило к голове. Я схватил девушку за плечи и потянул за собой. Я больше не видел выражения ее маленького лица. Я обнял ее, словно схватил курицу, которая пытается убежать, и вместе мы вбежали в темный амбар.

Я поднялся в совершенно темное помещение, не снимая обуви, молча спустил брюки, задрал ее юбку и навалился на ее тело.

Вот и все. Я встал, на ощупь натянул брюки и, путаясь в ногах, вышел на улицу. Девушка так и лежала, часто дыша. Снаружи холод быстро усиливался, а луна лила свой холодный и твердый, как минерал, свет на деревья и брусчатку. Я все еще был безумно зол, что-то бормотал про себя, но постепенно изнутри поднималось мягкое, странное чувство. Когда я бежал вверх по склону, то почувствовал, как глаза наполняются слезами, и изо всех сил напряг мышцы, чтобы они не скатились по щекам.