На следующее утро мы с братом снова сварили кашу с овощами и в полном молчании съели ее, сидя лицом к очагу на земляном полу. Аппетита не было. В деревне было абсолютно тихо. Снаружи слабо светило мягкое зимнее солнце. Игольчатый лед на земле подтаял и осыпался. Мы подняли воротники курток и пошли вниз по склону. Кто-то из ребят сидел на корточках, кто-то бесцельно слонялся по площадке перед школой. Атмосфера лени, бездействие, охватившее их, подействовали, как яд, и на меня.

Мы с братом сели на камень в углу площадки и обняли колени. Группа вокруг Минами начала играть в чехарду, однако играли они без задора, через силу, и зрителям вскоре стало скучно и даже тягостно. Несмотря на то, что игра должна была быть энергичной, выглядела она ненамного интереснее, чем просто сидеть, обняв колени. Когда чехарда наскучила, Минами и ребята встали в круг, спустили штаны и подставили голые тела ветру. Раздалось непристойное хихиканье, затем бурный смех. Но и это тоже было неинтересно.

Во время этой вялой игры я иногда бросал взгляд на старинные настенные часы, которые принес один из ребят, или смотрел на небо, пытаясь вычислить время по положению солнца. Но время тянулось очень медленно или просто замирало. Я раздраженно думал, что оно вообще не движется. Время, как домашняя скотина, не двигалось без строгого надзора людей. Как лошадь или овца, время не сдвинется ни на шаг без приказа взрослых. Мы просто застыли во времени. Нам было нечего делать. Но нет ничего более тяжелого, раздражающего и утомительного, чем сидеть без дела. Я встал, дрожа.

– Ты куда? – Брат поднял на меня расфокусированный взгляд.

– Собираюсь отдать остатки каши девушке в амбаре, – внезапно придумал я.

– Понятно, – пробормотал он, склонив голову. Его затылок, худой и грязный, поражал при этом своей красотой. – А я пойду поищу вкусных овощей.

– Хорошо бы удалось найти китайскую капусту, – сказал я и побежал вверх по склону к нашему дому, оставив брата.

Холодная каша лежала на дне кастрюли. Посмотрев на нее, я заколебался, но не передумал. Делать мне было больше нечего. А для нас, запертых в деревне, все было таким же холодным и застывшим, не таявшим от тепла. На обратном пути я думал о том, как далеки от мягкости и тепла дорога, голые деревья, здание школы и мои товарищи, сидящие на корточках на школьном дворе, словно звери.

Тяжелая дверь амбара была прикрыта, оставалась лишь узкая щель. Я заглянул внутрь и увидел лицо девушки, освещенное неестественно белым светом, словно его присыпали мукой. Она пристально смотрела на меня, глаза опухли от недосыпания. За ее узкими плечами лежал труп. Наверное, из-за запаха она пересела подальше и пытается вдохнуть свежий воздух через щель, подумал я, чувствуя, как меня охватывает отвращение. Я быстро просунул кастрюлю в дверь. Девушка вдруг испуганно вскочила. Мой взволнованный голос был хриплым и робким:

– Эй, вот, поешь.

Она молча поклонилась, дрожа, словно птичка. Я заговорил снова, злясь на свою медленную манеру речи:

– Твоя мать умерла? Давай, ешь.

Она закрыла уши и упрямо молчала. Я резко развернулся и побежал по дороге, кусая губы от злости. «Вот дура, вот дура», – бормотал я про себя, проклиная девчонку. Но казалось, если я прекращу ругаться на нее, то слезы потекут из глаз. Что-то на меня нашло. Когда я вернулся к школе, ребята стояли вокруг моего брата, который сидел и вместо капусты держал меж коленей облезлую, нездоровую на вид собаку средних размеров. Собака ласково терлась носом о его грудь и подвывала от голода.

– Эй, где ты ее нашел? – спросил я с удивлением. – Где была эта собака?

Брат молчал, демонстрируя несдерживаемую гордость, радость и стеснение на лице с серыми мешками под глазами.

– Он не может говорить от радости, что нашел собаку, – вмешался Минами недовольно, в его голосе смешались зависть и насмешка. – Давайте забьем ее до смерти и съедим.

Мой брат задрожал и обнял собаку. Подняв голову, он бросил на Минами злой напряженный взгляд.

– Смотри, смотри, – сказал Минами, обиженный угрюмостью брата, и продолжил с подчеркнутым презрением: – Вцепился в собаку и не хочет ее отпускать. Ну что, твоя штука размером с палец уже затвердела? Для собаки в самый раз?

Кусая губы и дрожа от ярости, брат стерпел бурный смех мальчишек.

– Отведи его домой и дай немного сушеной рыбы, – решительно велел я, сдерживая Минами с ребятами. – Не обращай на них внимания.

Младшие мальчики побежали за моим братом, который, вернув доброе настроение, повел собаку к зернохранилищу, свистнув ей. Минами посмотрел на меня с лукавой улыбкой, а потом пнул камень кончиком ботинка. Поскольку и ему, и мне было скучно, хорошо, когда что-то происходило, но сил бороться друг с другом у нас не было.

От стоявшего на месте времени и тишины, окутавшей долину, нас стали одолевать раздражение и усталость. И мы чего-то ждали. Все равно чего. Того, что восстановит нашу жизнь и придаст ей напряжение, пусть бы это было даже возвращение жителей деревни. Мы вломились в их дома, ограбили и заняли их, но уже не знали, ненавидеть или нет тех взрослых, что нас бросили.

Перевалило за полдень, и несмотря на отсутствие аппетита, нужно было приготовить обед, поэтому я отправился к амбару. Пустая кастрюля была выставлена из дома и стояла рядом с дверью. Я заглянул внутрь и на несколько мгновений встретился глазами с девушкой, слабый взгляд которой стал чуть менее настороженным. Но мы не разговаривали друг с другом. После еды я поделил остатки, одну половину отдал собаке, которая теперь постоянно терлась головой о бедро брата, не отходя ни на шаг, а вторую отнес девушке. Она смотрела из темноты за дверью на кастрюлю, которую я ей протягивал. Но не протянула руку, чтобы взять ее. Я поставил кастрюлю на пол и подумал, что ей, наверное, хочется пить. Поэтому пошел к насосу перед школой, чтобы наполнить старую флягу.

Когда я вернулся, девочка жадно жевала еду из кастрюли. Я показал ей флягу, и несмотря на то, что она смотрела на меня все так же напряженно, вернулся вполне довольный. А собака моего брата жадно глотала не только нашу кашу, но и все, что ей подкладывали наши товарищи.

Мутное время все же двигалось, и ближе к вечеру мы увидели, как по узкой тропинке, ведущей из корейского поселения на противоположном склоне горы, медленно спускается мальчик. На спине у него был громоздкий сверток, завернутый в белую ткань. Мы сразу же поняли, что это мой противник в драке, и он, очевидно, несет тело мертвого взрослого человека, запеленатое в белую ткань. Потрясенные, мы, не отрываясь, наблюдали, как корейский мальчик напрягает сильные ноги, чтобы удержать тяжелый груз. Когда его голова и белый сверток скрылись за зданием школы, мы прошли по переулку, от соломенных крыш которого несло сыростью и запахом мочи, после чего вышли на травянистый склон, ведущий в долину. По мере того, как корейский мальчик спускался вниз, мы тоже медленно двигались вниз по склону по нашей стороне. Очевидно, он заметил нас, но при этом упорно смотрел вниз и не обращал на нас внимания, пока не добрался до ровного луга на дне долины, прямо у узкой речки, на противоположной стороне от того места, где мы закопали животных.

После этого он опустил сверток на землю, бросил короткий взгляд на нашу молчаливую группу, а затем очень быстро взбежал по узкой тропинке и вернулся вниз, неся мотыгу на плече, как ружье. Как только он стал копать землю рядом с белым свертком, мы поняли, что нам нужно делать. Раз он хоронит своего мертвеца, то и мы похороним своего. Жаркими взглядами мы переглянулись с ребятами.

– Эй, – сказал Минами, – давайте мы тоже похороним его.

– Давайте, – поддержал его я, чувствуя, как набираюсь сил.

– Мы принесем его сюда, – быстро крикнул он, перебивая меня. – А ты пока копай здесь, возьми еще двоих или троих.

Я кивнул и подбежал к постройке вроде сарая, где хранились мотыги. Мой брат сидел на корточках на вершине склона и поглаживал по спине испуганную собаку, которая с момента появления корейского мальчишки начала скулить, поджав хвост. Мы приступили к работе. Я знал, что брату хочется присоединиться к нам, но когда мы почти вырыли яму, а Минами с ребятами спустились вниз и принесли тело нашего товарища, завернутое в одеяло, собака начала так выть, будто ее душат, дрожать и жаться к ногам брата, что я так и не смог позвать его на работу.

По опыту закапывания трупов собак, кошек, крыс мы знали, что для захоронения нужно вырыть яму значительной ширины и глубины. Поэтому после того как Минами с ребятами положили тело, плотно завернутое в одеяло, на вершине луга за небольшим курганом, где мы закопали животных, они пришли помочь нам. На другой стороне долины корейский мальчик, поднимая мотыгу почти вертикально, копал яму для своего покойника.

В толстом исподнем мы пропотели, и от грязного тела стало вонять чем-то затхлым. Мы отнесли завернутое тело к яме и положили внутрь, но яма оказалась слишком мелкой. Мы вытащили тело в одеяле, перепачканном землей, снова залезли в яму и стали копать дальше. Похоже, на той стороне работа тоже буксовала. Со дна вырытой нами ямы начала сочиться грунтовая вода. Мы положили туго завернутый в одеяло труп в быстро углубляющуюся лужу красно-коричневой воды. Отойдя в сторону от Минами и ребят, которые аккуратно укладывали труп, словно сажали луковицу, а затем присыпали его мягкой землей, я сел рядом с братом. Он все еще сидел на корточках и прижимал к коленям собаку. С вершины луга, где мы сидели плечом к плечу, яма с телом товарища и яма, где мы закопали трупы животных, выглядели, как две точки строгой последовательности. Я подумал о могилах, которые через равные промежутки вытянутся от этих точек, о множестве тел, которые еще предстоит похоронить. Сколько же людей еще погибнет на полях сражений по всему миру? И сколько будет копать ямы, чтобы хоронить их? Мне казалось, что от могилы нашего товарища теперь по всему свету будут до бесконечности расходиться другие могилы. Наш друг уже лежал в земле, грунтовые воды впитывались в его кожу, волосы и проникали в задний проход. А грунтовые воды, просочившись сквозь бесчисленные туши зверей, уходили под землю, а потом всасывались жесткими корнями травы.

Я был подавлен и не хотел об этом думать. Поднявшись, я посмотрел на противоположный берег реки. Корейский мальчик тоже закончил похороны. Он пытался поднять лежавший рядом камень, такой большой, что его едва можно было обхватить. Я понял его достойный замысел. Он собирался поставить его как надгробную плиту или тяжелую крышку, чтобы труп не поднялся посреди ночи. Как бы то ни было, такое поведение мне показалось героическим и помогало отогнать уныние. Я сбежал вниз по склону и похлопал по плечу Минами, который засыпал могилу землей.

– Что? – спросил он, подняв раскрасневшееся лицо.

– Смотри, – указал я на другую сторону, хотя высокая трава и неровный рельеф земли скрывали корейского мальчика, склонившегося над камнем. – Ему одному не справиться, давайте поможем.

Минами озадаченно посмотрел на меня, но все же рванул за мной, как только я побежал. Мы перепрыгнули на другой берег через реку, где она была совсем узкой, и побежали по траве. Крупный мальчик быстро выпрямился, подготовившись к нападению, и наблюдал за нашим приближением.

– Мы поможем тебе, – крикнул я, размахивая руками. – Этот камень тяжелый. Мы поможем.

– В одиночку его не поднять, – добавил Минами.

Мальчик настороженно посмотрел на нас, затем на его толстых губах появилось озадаченная усмешка. Мы подошли к нему, опустив руки вниз, демонстрируя, что не собираемся нападать исподтишка. Он покраснел, вероятно, от смущения и волнения. Мы помогли ему поднять камень. Когда мы надежно установили его на холмике земли, то сделали глубокий выдох, потянулись и посмотрели друг на друга. Мы все были в растерянности оттого, что внезапно дело закончилось, и чувствовали себя неловко.

– Это над твоим домом был бумажный красный флаг? – смущенно спросил Минами глухим голосом. – Твоя мать умерла?

– Отец, – медленно шевеля губами, ответил кореец. – Мой отец умер. А мать сбежала с деревенскими жителями.

– Почему ты не убежал? – спросил Минами.

– Мой отец умер, осталось его тело, поэтому я не убежал, – ответил он.

– Значит, отец, понятно, – неопределенно произнес Минами и закрыл рот, словно бы ответ его устроил.

Корейский мальчик перевел свои яркие глаза с него на меня и уставился на мой красный раздутый нос. Я же в ответ разглядывал несколько иссиня-черных синяков на его широком плоском лице. На губах моего противника заиграла улыбка.

– Как тебя зовут? – торопливо спросил я.

– Ли.

Мальчик опустил голову, чтобы скрыть улыбку, игравшую на его лице, и носком плетеной соломенной сандалии, которую он носил на босу ногу, написал иероглиф своей фамилии на мягкой поверхности земляной насыпи.

– О, – пробормотал я невнятно, пораженный красотой единственного иероглифа, из которого состояла его фамилия. – Ли, значит?

– Я уже забыл о том, что было утром, – сказал Ли, все еще глядя вниз.

– Я тоже, – ответил я.

Мы посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись без всякой причины. Мне показалось, что Ли мне понравился.

– Вы тоже кого-то хоронили? – спросил он Минами невзначай, будто разговаривал с друзьями. – Кто-то умер?

– Один из наших.

– И еще умерла женщина, которая жила в амбаре, – добавил я, внезапно вспомнив. – Значит, в деревне умерло три человека.

– Женщина, которая приехала в эвакуацию, – произнес Ли с интересом. – Вы ее уже похоронили?

– Нет еще, – сказал я.

– Если жертву эпидемии не похоронить, то болезнь перекинется на живых, – авторитетно заявил Минами. – Я слышал это от надзирателя в колонии.

– Там с ней девчонка сидит рядом, – сказал я. – Мы не можем просто вынести ее и похоронить.

– Я знаю эту девчонку! – воскликнул Ли, показывая широкие белые зубы, его глаза сияли от гордости. – Я поговорю с ней.

– Тогда мы похороним ту женщину, – сказал Минами высоким тоном, подстраиваясь под Ли. – Мы похороним кого угодно.

Встав по обе стороны от Ли, мы перепрыгнули через ручей и вернулись к нашим взволнованным товарищам. Я занялся выкапыванием ямы для тела женщины, больше и глубже той, что мы сделали для нашего товарища, а Ли с остальными должны были спустить тело вниз. Прихватив половину мальчишек, Ли и Минами с криками, будто это была опасная банда, рванули вверх по крутому склону, усыпанному желтыми засохшими листьями и стеблями, то и дело поскальзываясь.

Мы уже привыкли копать ямы, работа спорилась. Мы разделились на команды, одни разрыхляли землю мотыгами, другие ее выкапывали. Когда выползали насекомые, мы тут же их прихлопывали. Ли с ребятами, вероятно, разговаривали с девушкой перед трупом в амбаре, поэтому долго не возвращались. Прошло много времени, и мы, наконец, услышали громкие голоса с дороги. Я оставил ребят доделывать работу и отправился вверх по грязной тропинке, которая подсыхала после того, как иней растаял.

Минами шагал по дороге, неся на плечах мертвую женщину, завернутую в одеяло и белые простыни, словно теленка с перебитыми ногами. Все остальные помогали, поддерживая тело. Высокий Ли шел в стороне с девушкой, наклонившись к ней, и что-то говорил. Она держалась особняком, но внимательно следила за происходящим. Похоронная процессия прошла мимо меня, а я стоял на краю дороги, наблюдая за ними. Девушка подошла ближе: бледная, с потрескавшимися губами и слезами на глазах. Она не обращала на меня внимания, ее взгляд был устремлен прямо вперед, а плечи дрожали от сдерживаемых рыданий.

– Послушай, что тут поделаешь, она умерла, – пытался утешать ее Ли. – Твоя мать умерла. Но тело уже стало пахнуть. Мы должны ее похоронить.

Я спустился вслед за ними. Мои товарищи продолжали молча и энергично махать кирками. Минами с помощниками чувствовали стеснение перед девушкой, да и делать было больше нечего, поэтому так и стояли, держа тело. Девушка остановилась на вершине луга, не обращая внимания на призывы Ли, села на корточки и не стала подходить к яме. Она наблюдала за работой, содрогаясь от рыданий.

Ловко, как гробовщики, мальчишки уложили труп на дно ямы и засыпали его землей. Девушка плакала, уткнувшись лицом в колени. Нам с Ли было неловко стоять рядом. Поэтому мы оставили плачущую девушку и спустились вниз.

– Может, камень положить сверху? – спросил Минами у Ли, подойдя к нему. – Не знаю, что нужно делать после того, как закопал покойника.

– Нужно притоптать землю, – сказал Ли. – Можно ногами утрамбовать.

Мы колебались. Затем осторожно поднялись на мягкую земляную насыпь над трупом, который лежал под землей с поджатыми ногами и скрещенными на груди руками. Мы разделились на три группы, чтобы притоптать три могилы. Мой брат, не выдержав, присоединился к тем, кто утрамбовывал могилу животных.

Когда мы, следуя примеру Ли, начали медленно утрамбовывать землю, горные хребты вокруг долины окрасились в темно-красный цвет, и только вечернее небо над тихой деревней оставалось белым. Быстро сгущающиеся сумерки придали нашему занятию торжественности. Это было похоже на тот самый невыносимый образ «смерти», который появлялся передо мной по ночам, сжимая грудь и вызывая холодный пот. Мы продолжали свое занятие все с большим рвением.

Первобытные японцы боялись воскрешения мертвецов, поэтому сгибали ноги трупов и придавливали могилы тяжелыми каменными плитами. Вкладывая силу в движения ног, мы изо всех сил утаптывали землю, опасаясь, что наш бывший товарищ восстанет из-под земли и будет бесчинствовать в деревне, где остались только брошенные дети.

В какой-то момент мы придвинулись друг к другу, схватились за руки и встали плотным кольцом, топча землю на свежем воздухе сгущающейся ночи, в холодном тумане и при промозглом зимнем ветре. Казалось, между нами, потерявшимися детьми, установилась прочная связь.

Под тонким слоем земли, сохранившей чуть больше тепла солнечного света, чем туман или покрытая мурашками кожа ребят, лежали мертвые люди с поджатыми руками и ногами, холодные темные глаза были скрыты мертвыми веками, а в интимных местах между бедрами уже кишели черви.

Они пугали нас, как птицы, резко вылетающие из-под ног, но они были ближе к нам, чем те взрослые с охотничьими ружьями, построившие баррикаду, которая заблокировала нас, те трусливые взрослые из «внешнего мира». Наступила ночь, и поскольку никто не выбегал из этих мертвых домов, окликая нас добрыми голосами, мы еще долго молча топтали землю, прижимаясь друг к другу плечами.

* * *

На следующее утро, когда я принес завтрак, девушка сидела на солнце на низких каменных ступеньках перед амбаром. Впервые она взяла кастрюлю, когда я протянул ее. Я был очень рад этому. Мне хотелось дождаться, пока она поест, и еще посмотреть на нее. Но она не приступала к еде.

– В обед приходи к нам поесть, – грубовато предложил я и, не дожидаясь ответа, убежал.

Наступил обед, а девушка так и не ответила на мое приглашение. На сей раз мы пошли с братом и собакой и отнесли ей еду. Она гладила собаку короткими тонкими пальцами и все время, что мы были рядом, не поднимала головы. Я вернулся домой, довольный тем, что она привыкает ко мне.

Днем было довольно холодно, я разжег костер на земляном полу, лег рядом и немного поспал. Брат пришел меня будить. Он возбужденно кричал, поэтому я сразу же выскочил на дорогу, где солнце стояло еще высоко.

– Ли зовет! – кричал брат, брызгая слюной. – Он говорит, что покажет всем солдата.

– Солдата? – воскликнул я, заразившись его возбуждением.

– Солдата! Беглого солдата!

Подталкивая брата, я побежал вниз по склону. Ли стоял на площадке перед школой, его румяное лицо, похожее на спелую хурму, стало еще краснее от волнения. Но Минами и остальные ребята были взволнованы даже больше, чем Ли.

– Правда солдат? – спросил я Ли, задыхаясь.

– Обещайте не рассказывать жителям деревни, – с подозрением произнес он. – Вы ведь не нарушите слова, не предадите?

– Правда солдат? – сердито повторил я.

– Скажу, если только пообещаете, что никто не проболтается, – сказал он.

– Я не доносчик. Мы забьем любого, кто его сдаст, – повернувшись к ребятам, громко рявкнул я.

– Так, все об этом будут молчать.

Все поклялись держать язык за зубами. Минами, голос которого был пронзительным от раздражения и ожидания, заговорил, почти угрожая Ли, который все еще колебался:

– Ты обращаешься с нами, как с собаками! Хватить уже, иначе пожалеешь.

Решившись, Ли кивнул, и мы вместе с ним побежали по дороге. Он выглядел напряженным, словно уже начал жалеть о том, что раскрыл свой секрет, и почти не отвечал на наши вопросы. А мы, упорно продолжая задавать вопросы, пересекли короткий мост и поднялись по крутой тропинке к корейскому поселению. Я вспомнил армейских курсантов, стоявших у грузовика, и жаждущих убийства группу охотников из деревни с бамбуковыми копьями. Должно быть, нелегко было незамеченным для них сбежать через долину.

– Где ты нашел солдата? – снова задал я очередной вопрос, обхватив Ли за плечи. – Давай, рассказывай.

– Сам не знаю, – ответил он, помедлив. – Он уже давно укрывается в нашем поселении. Днем спит в заброшенной шахте, а ночью выходит, чтобы поесть.

– И сейчас он в шахте? – поинтересовался Минами.

– Сейчас он и днем у меня, потому что жители деревни и нашего поселения разбежались.

– Что он делает? – взволнованно спросил брат. – А, что делает-то?

– Сейчас я тебе его покажу, – возмущенно ответил Ли, после чего замолчал.

Дома в корейском поселении, еще более бедные, чем деревенские дома, походили на сараи с совсем низкими козырьками крыш. Дорога здесь была не мощеная, с пересохшей пыльной землей. Задние стенки домов смотрели прямо на лес, толстые ветви елей нависали над дорогой. В горле пересохло от ожидания. Мы послушно шагали за Ли, поднимая клубы пыли.

Ли остановился в конце ряда домов, перед низкой дверью дома, кривой, изъеденной червями и обшитой досками, именно здесь мы тогда видели красный флажок. Мы тоже остановились. Затем он подал сигнал, прошел по узкой тропинке, ведущей к двери, и зашел внутрь. Мы ждали. Вдруг низкая дверь открылась, Ли высунул голову и с тяжелым мрачным выражением сказал:

– Заходите.

Мы вошли и, постепенно привыкая к темноте, увидели, как человек, лежавший на соломенных циновках на земляном полу, медленно приподнимается. Мы все не могли войти в дом, поэтому те, кто стоял сзади, навалились на стоявших перед ними и, затаив дыхание, смотрели на этого человека. Мужчина оглянулся на Ли, стоявшего у него за спиной. Мы уставились на его бледное, покрытое щетиной горло, которое подергивалось в темноте.

– Все в порядке, – произнес Ли, успокаивая мужчину. – Они друзья. Все в порядке. Они никому не расскажут.

Теплый сгусток ожидания у меня в груди растаял, и на смену ему пришло горькое разочарование. В этом человеке не было ни лоска, ни блеска курсанта. У него не было ни складной, облаченной в форму фигуры с маленьким упругим задом, ни мускулистой шеи, ни синеватого, гладко выбритого подбородка. Этот человек угрюмо молчал, демонстрируя мрачное и усталое выражение на жалком лице неопределенного возраста. А вместо возбуждающей фантазии военной формы на нем был рабочий комбинезон.

– Посмотрите, а потом уступите очередь остальным, – сказал Ли, будто показывал друзьям кролика и желал его побыстрее спрятать. – Он устал и не хочет, чтобы на него долго пялились.

Солдат молча улегся на циновку. Мы тоже молча вышли, поменявшись с товарищами, стоявшими сзади. В отличие от помещения, где стоял запах домашней скотины, на улице воздух был свежим. Разочарованный, я вдыхал ветер, пахнущий древесной корой.

Но младшие ребята с раскрасневшимися щеками были возбуждены и довольны, увидев дезертира. Чтобы посмотреть на него еще разок, они опять выстроились в очередь за теми, кто ждал сзади. Я почувствовал презрение к мальчишкам, с восхищением обсуждавшим его побег. Пробежал неприятный холодок. Я подал знак брату вернуться в деревню, но он с сияющим взглядом обсуждал солдата с остальными. Они не видели ничего вокруг себя.

– Корейцы спрятали его, – заикаясь от волнения, говорил один из них. – Полиция об этом не узнала, потому что они говорили между собой по-корейски.

– Он лихо ушел от охоты, – подхватил другой. – А ведь эти охотники могут поймать даже кабана.

– Он сбежал! – пронзительно закричал мой брат. – Сбежал!..

Минами вышел наружу, с недовольным видом потирая кулак о штаны сзади. Мы с ним вдвоем отправились в деревню. Шагая по склону, Минами ворчал, с досадой поджав губы.

– Жуть какая! Жалкий тип, просто настоящее разочарование.

– Несмотря на то, что он курсант, – сказал я, – он выглядит как трус.

– Ага, – кивнул он, – никогда не видел таких курсантов.

Демонстрируя свое презрение и отвращение, Минами нахмурился, после чего холодно рассмеялся. Мы ждали на крытом дерном деревянном мосту, когда мой брат и остальные спустятся вниз. Но они долго не появлялись.

– Пойду посмотрю, – вдруг сказал Минами, – чего они там задержались.

Еще больше разозлившись, я проводил его взглядом, пока он бежал вверх по склону, а затем расправил плечи и пошел по дороге к школе.

Девушка сидела перед амбаром, обхватив колени руками. Я подошел к ней, чтобы избавиться от одиночества. Она молча смотрела на меня своими серо-коричневыми глазами, под которыми залегли темные круги. Я прислонился к стене амбара, и мы некоторое время смотрели друг на друга.

– Слушай, – спросил я, проглотив слюну, – а ты слышала о дезертире?

Девушка молчала и никак не реагировала.

– Ты ничего не можешь сказать? – хмыкнул я, пожав плечами.

Она опустила глаза. Ресницы отбросили густые синеватые тени, будто тени от листьев или травы.

– Пойдем к нам ужинать, – предложил я. – Пойдем.

Она приподняла голову. Я нагнулся и схватил ее за руку, чтобы поднять на ноги, но она вдруг сильно оттолкнула меня. Разозлившись, я поднялся и сразу же ушел, оставив ее там. Когда я обернулся на площадке перед школой, она следовала за мной по пятам, как хитрый хорек. Я поразился тому, как она это делает, и мне это не понравилось. Но все равно хорошо, что она шла. Сделав вид, что ничего не заметил, я вошел в дом и стал ждать ее.

Когда я уже почти устал ждать, девушка тихо вошла следом за моим взволнованным братом. Он с восторгом несколько раз повторил, что дезертир наконец-то вышел из дома и обменялся парой фраз с ним и остальными. Девушка, сидевшая у костра на земляном полу со склоненной головой, даже не попыталась помочь мне приготовить ужин. Мне захотелось накричать на нее и брата. Но как только мы сели за стол, ужин прошел прекрасно. Девушка медленно пережевывала еду, отчего у нее шевелились мышцы на грязной шее. Потом она с любопытством посмотрела на моего брата, который передавал собаке корм изо рта в рот.

– Слушай, – вдруг осенило его, – дай моей собаке имя.

– Ку́ма, – сказала девушка.

Я удивленно посмотрел на нее. Она тоже была взволнована. Когда брат назвал собаку Кумой, та завиляла хвостом. Мы с братом радостно рассмеялись, а девушка смущенно улыбнулась. Ко мне вернулось хорошее настроение, и я еще долго продолжал смеяться.

– Эта собака твоя? – спросил мой брат с тревогой.

Девушка отрицательно покачала головой.

– Он милый, правда? – спросил он с облегчением.

Я тоже хотел что-то ей сказать, но не мог придумать ничего подходящего. Казалось, что у меня чешется горло, а слова прилипли внутри и не вылезают наружу. Я оставил попытки заговорить и удовлетворился тем, что подложил в костер перед ней свежие дрова. Поскольку мы наелись, а огонь был горячим, отчего даже щеки горели, мы хорошо проводили время втроем и с собакой, если не считать рассказов брата о дезертире.

На следующее утро я опять позвал девушку к нам, чтобы позавтракать. После этого мы вместе пошли к школе. Девушка молча сидела поодаль, в тени деревьев, но вернуться в свой амбар не пыталась.