На рассвете в деревне стояла тишина, не кричали петухи, не мычали коровы. Дома, в которых замерло движение, деревья, улицы – все освещало белое солнце, мягкое, как пудра. Словно чистая вода, оно затопило деревню и почти не бросало теней под ноги брошенным мальчишкам, пока мы медленно поднимались и спускались по склону.

Мы не могли больше оставаться в темном храме, нам хотелось отойти подальше от неподвижного, как дом или дерево, тела нашего товарища, от которого исходил сырой запах. Поэтому мы медленно бродили по деревенской дороге, мрачной и пустынной, как дюна на берегу бурного моря, с красными от бессонницы глазами, сгорбившись и засунув руки в карманы курток.

Мы были охвачены тревогой, но молча бродили по покрытой инеем дороге группками по несколько человек. Натыкаясь на других товарищей, спускавшихся сверху вниз с недовольным выражением лица, мы обменивались молчаливыми улыбками и пересвистывались. В нас бурлило странное чувство. Деревня, в которой не осталось жителей, казалась лишь пустой оболочкой, что пугало и вызывало неприятное ощущение, словно на школьных праздниках. Бурное волнение, вызванное бегством жителей, продолжалось недолго, и теперь оно улеглось; мы молчали, будто в знак уважения к опустевшей деревне. Казалось, стоит только расслабить челюсти – и все мы разразимся хохотом. Без руководителя нам было нечего делать. Мы не знали, что делать, поэтому упорно ходили вверх и вниз по дороге.

В деревне было тихо, а небо над долиной очистилось и стало ясным, бледно-голубым. На склоне горы с заброшенной шахтой по ту сторону долины при порывах ветра шевелились листья кустарников, показывая серебристо-серую изнанку, словно там сновало множество мелких рыбок. Спустя некоторое время море листвы над дорогой, по которой мы шли, зашевелилось, показывая, что ветер изменил направление. Но ветер не доходил до уровня наших голов и плеч, а солнце было теплым. Все дома были заперты или на крепкий железный замок, или на засов, скрепленный цепями; повсюду царила тишина. Мы медленно бродили между домами.

В полдень солнце скрылось за горным хребтом. Идя по дороге, мы слышали, как настенные часы в закрытых домах отбивают время. Вдруг нас резко охватил голод. Затаив дыхание от страха, мы вернулись в помещение, где лежал наш мертвый товарищ, чтобы забрать мешки с черствым хлебом, после чего вышли на площадь перед школой и поели. Единственная причина, по которой все собрались там, заключалась в маленьком ручном насосе, из которого, если качать изо всех сил, текла струйка мутной воды. Хотя это вряд ли можно назвать настоящей причиной. Непонятной оставалась и причина, по которой мы продолжали неловко и тягостно молчать. Наверное, мы были единственными, кто остался в безмолвной деревне, и все испытывали одно и то же чувство – словно раздавленные неожиданностью. Похоже, наше одинаковое состояние и чувства удерживали нас от разговоров об этом. Когда мы перекусили, у одних появились раздражение, усталость и печаль, а у других – глупое удовлетворение. Теперь у нас были разные чувства, и мы заговорили.

– Почему они убежали? – спросил меня один из ребят.

– А ты не знаешь?

– Почему? – спросил брат, который сидел рядом, обняв колени и склонив голову набок.

– Не знаю, – ответил я.

И снова над деревней и долиной воцарилась щемящая тишина, окружив нас кольцом. Кто-то лег на камни, кто-то прислонился к стволу дерева и рассеянно смотрел на небо, которое, казалось, проникает внутрь наших голов.

– Слушай, – сказал Минами, внезапно встав и посмотрев на меня. – Ты ведь не пил воду из этого колодца?

– Что? – переспросил я с недоумением.

– Почему? – Минами задал вопрос серьезно. – Ты ведь знаешь почему. Они боятся эпидемии, верно? Деревенские сбежали, испугавшись эпидемии, бросили нас среди болезнетворных микробов.

Ребята запаниковали. Я подумал, что должен восстановить равновесие, пусть и шаткое. Иначе все впадут в отчаяние и наделают дел. И для меня это будет моей личной проблемой, которая срочно потребует решения.

– Эпидемия? – произнес я, скривив губы словно бы в насмешке. – Я даже не думал об этом.

– Ведь женщина умерла в амбаре. И наш товарищ тоже, – заметил он.

– Он был болен до того, как мы пришли сюда, – ответил я. – Разве я не прав, ребята?

– И животные тоже, – немного подумав, сказал Минами. – Так много животных умерло.

Воспоминания о куче и запахе звериных трупов, которых мы закопали только вчера, тут же всплыли в памяти и встревожили меня. Почему животные умерли?

– Крысиная болезнь, кроличья болезнь, – бросил я насмешливо. – Кто боится, бегите с жителями деревни!

– Я побегу! – Минами, энергично встал и закинул сумку на плечо, демонстрируя свою решимость. – Не хочу умирать. А ты можешь тут стонать от болезни и ждать, пока надзиратель не приведет следующую партию.

Вслед за Минами один за другим встали и остальные, пока не остались только мы с братом. Мы с ним посмотрели друг другу в глаза. Гладкая кожа вокруг его рта дрожала от напряжения. Когда Минами с ребятами начали подниматься по мощеной дороге, мы последовали за ними, но не взяли с собой мешки с вещами, демонстрируя свой протест.

Мы с братом поднялись по тропинке, которая зигзагом вела вверх по склону, и вышли на лесную дорогу, усыпанную влажными листьями, держась на небольшом расстоянии от группы Минами и шагая плечом к плечу. Протестуя против Минами, мы демонстрировали свою братскую привязанность, но я не был уверен, что сможем остаться в деревне после их ухода. Когда брат схватил меня за бок и посмотрел снизу вверх с лихорадочным волнением в глазах, я просто проигнорировал его. Его глаза спрашивали: «Это правда эпидемия? Может, и землеройки, которых мы выкапывали, не спали, а умерли от болезни?» Я повторял про себя: «Не знаю… Откуда мне знать?»

Выйдя из леса, Минами с ребятами с озабоченным видом стояли в том месте, где начиналась колея вагонетки. Забыв обо всем, мы подбежали к ним. Разногласия между нами были забыты, мы в едином порыве ошарашенно уставились на другой конец колеи, а потом тягостно вздохнули.

На противоположной стороне горы, где заканчивалась колея, из пней, досок, железнодорожных шпал и камней была сооружена баррикада, блокировавшая нам путь. Если бы мы попытались перелезть через нее на узкой тропинке по ненадежным камням и веткам, неизбежно упали бы на дно долины. Эта баррикада стояла перед нами, как крепкая стена, – настоящая опасная ловушка. На дне долины по-прежнему бушевал яростный шум воды после наводнений в верхнем течении. От потрясения мы на короткий момент потеряли способность принимать решение. Хотя я и не собирался бежать через долину, меня охватили те же чувства, что и ребят, и, задыхаясь от волнения, я просто молчал.

Затем сквозь голые ветки облетевших на зиму высоких деревьев мы увидели, как из сарая на дальнем конце колеи показался человек. Сначала закричал Минами, а потом и остальные завопили во весь голос.

– Эй! Эй! – кричали мы, размахивая руками и палками, чтобы привлечь внимание человека на том конце. Наши голоса, сливаясь друг с другом и разносясь эхом по долине, были похожи на отчаянный хор.

– Эй! Эй! Мы остались здесь! Эй!

Человек с маленьким смуглым лицом на дальнем склоне, очевидно, увидел нас. Он снял с плеча охотничье ружье и вскинул его, после чего быстро двинулся к самому высокому выступу слева от сарая. Мы опустили руки и перестали кричать, горло уже и без того драло от боли. Мы все поняли. Мужчина караулил тех безумцев, которые в отчаянии попытаются перейти на другую сторону долины. Чтобы помешать нам бежать, построили баррикаду и даже поставили часового. Мы оказались в блокаде.

Вспыхнув от ярости, мы последними словами ругали его с другого конца колеи. Но наши крики опускались на дно долины, растворяясь в шуме реки, не долетая до человека, стоявшего на склоне с голыми дубами и целившегося в нас из ружья. Мы были полны ярости и чувствовали одиночество.

– Что делают эти сволочи, – произнес Минами пронзительным от гнева голосом. – Они собираются убить всякого, кто попытается перебраться на ту сторону. Грязные сволочи!

– Почему? Почему они будут стрелять? – спросил мой брат. Его глаза были полны слез, а голос дрожал, как у напуганного ребенка. – Собираются убить?

– Мы же не враги, – пробормотал сквозь слезы другой мальчик, на которого перекинулось волнение моего брата. – Мы им не враги.

– Чтобы заблокировать нас! – выкрикнул Минами. – Хватит ныть. Они хотят нас заблокировать. Понятно?

– Зачем нас блокировать? – чуть слышно спросил брат, испугавшись яростного выражения Минами.

– Потому что ты, я, мы все заразились, – сказал Минами. – Они боятся, что мы распространим микробы. Поэтому они заблокировали нас, чтобы смотреть, как мы подохнем здесь, словно собаки или землеройки.

– Но мы же не заразились! – воскликнул я так громко, чтобы остальные услышали, зло зыркнув на Минами. – Они просто думают, что мы заразились. Кого-нибудь рвало с утра? У кого-нибудь появилась красная сыпь по телу? Или вши завелись?

Все молчали. Я сильно прикусил губу, когда до меня донеслось короткое эхо моего голоса.

– Возвращаемся, – немного погодя нарушил молчание Минами. – Лучше заболеть, чем быть застреленным.

Затем он с криком поддал ногой по заду стоявшего перед ним мальчика и бросился бежать. Вслед за ним по дороге через лес побежал и я. Минами несся во весь дух, я следовал за ним, задыхаясь. На опушке леса я, наконец, догнал Минами, который, выбившись из сил, остановился. Некоторое время мы с ним просто тяжко дышали, открыв рты и не говоря ни слова. Младшие ребята, сильно отставшие, бежали за нами, оглашая лес гулом, похожим на внезапный порыв ветра – предвестник бури. Их крики были полны тревоги.

– Не смей больше упоминать о болезни, – хрипло выдавил я. – Не прощу, если из-за тебя они начнут рыдать.

В ответ на мою тревогу Минами заносчиво вздернул подбородок, но больше не возражал. С недовольным и раздраженным видом он просто молчал.

– Послушай, – сказал я. – Я тоже не буду об этом говорить.

– Хм, – неопределенно хмыкнул он, казалось, размышляя о чем-то другом, а затем высокомерно добавил: – Если мы захотим сбежать, это легко. Даже если они будут охранять вагонетку, мы же не в яме сидим.

Я прекрасно понимал, что он блефует. Не глядя ему в лицо, я просто чувствовал, с каким раздражением он смотрит на меня. Слова кузнеца о «горной охоте» на сбежавшего курсанта, глубина долины и сила течения, которые мы видели своими глазами, убеждали меня только в том, что сбежать отсюда невозможно.

– Мы можем просто подняться на другую сторону горы, – сказал Минами, отвечая на мое немое отрицание, хотя его интонация уже не была высокомерной.

– Тебя забьют до полусмерти жители деревни на той стороне, – сказал я. – Так же, как они поступили с тобой, когда ты сбежал.

Блокада рельсов была символом – символом ненависти крестьян окрестных деревень, окружавших горную долину, в которой мы оказались заперты. Это была толстая, неподатливая стена, пробить которую оказалось невозможно. Мы не могли ни противостоять ей, ни прорваться сквозь нее.

– Изобьют до полусмерти, – простонал Минами. – Я трижды сбегал и трижды был избит до полусмерти. Только в этот раз на страже стоит человек с охотничьим ружьем. Знаешь, я как-то помогал забивать больных собак и скот. Представляешь, каково это? Телята стонут от боли, а молот размером с их голову.

– Прекрати, если не хочешь, чтобы я тебя ударил! – в бешенстве крикнул я. – Больше не говори ничего подобного.

– Скоро ты поймешь, – сказал он, подготовившись к моей атаке. – Чтобы как следует ударить теленка, трое мужчин должны поднять его на ноги. Моя работы заключалась в том, чтобы выманить его водой или травой.

Я уже готов был вцепиться ему в шею. Но через мгновение его глаза наполнились слезами. Я замер, тяжело дыша.

– Что? – буркнул он, вытирая слезы тыльной стороной ладони. – Я правда это делал.

– Сейчас у нас другая ситуация. Никто из нас не болен, – сказал я.

– Не знаю, как это выразить, – расстроенно произнес он. – Я просто вспомнил, как убивал телят. Вспомнил все сразу.

Я почувствовал, что и меня затягивает горестное отчаяние, охватившее Минами. Я больше не мог скрывать, как дрожат мои губы, и уже не только от гнева.

– Но мы ведь ничего не можем сделать. Не плачь. Мы заблокированы. Мы ничего не можем сделать.

Мой брат и остальные ребята догнали нас. Окруженные остальными, мы с Минами смотрели друг другу в глаза, как лучшие друзья.

* * *

Я не собираюсь оправдываться за то, что мы затеяли в тот поздний вечер. Никто не выдвигал такого плана и не одобрял его. Пусть это и было неправильно, но это началось так же естественно, как резкий рост у детей подросткового возраста. Первое, что мы сделали, выбрали по дому на человека или один дом на двоих, навалились и взломали двери. Совершая кражу, мы не испытывали ни дрожи, ни волнения, мы просто искали спрятанную еду.

Мы с братом выбрали дом с решетчатым забором, расположенный в конце мощеной дороги, ведущей в долину. Я оттянул навесной замок и разбил его камнем, который принес брат. Осторожно и ловко, как проворная рыбка, брат проскользнул в темное помещение. Внутри было темно, как в заброшенной части леса. Сохранился запах людей, но он уже становился затхлым, лишенным теплоты «жизни». Ни в шершавых стенах, ни в почерневших потолочных балках, ни в тяжелой мебели, придавившей уложенные на полу циновки-татами, ни в одном углу не было глаз, которые могли бы следить за чужаками, проникшими внутрь. Здесь не было людей. Этот дом был оставлен.

Уровень пола в доме был немного приподнят, и, поднявшись наверх, мы ступали по татами и половицам, бесчувственно пинали ногами забытое нижнее белье, словно собирая придорожные цветы. В углу нашли припрятанный мешок с рисом, немного сушеной рыбы и каплю соевого соуса на дне старой треснувшей бутылки. Все это мы вынесли на улицу. Работали медленно и молча. Когда я нес банку молотой соевой муки, чтобы добавить ее к куче еды, собранной другими, Минами окликнул меня. Скривив лицо, он бросил к общей куче еще один мешок с провиантом, который только что вытащил из маленького дома с соломенной крышей на углу.

– Никогда не занимался мелким воровством, – сокрушенно признался он.

– Ну, и как там у тебя теперь? – крикнул я ему в ответ, ведь он всегда рассказывал, как возбуждался каждый раз, когда совершал преступление.

– Сейчас я спокоен.

Его голос затих, оставив ощущение безнадежности, а я вернулся к своему «мелкому воровству». Мы продолжали искать еду, потому что нам больше нечем было заняться. Это занятие совершенно не стоило того, чтобы его продолжать. Дома были маленькими, а продукты – некачественными. И любопытство это пробуждало лишь на короткий момент. Мы с братом решили отнести на площадку перед школой столько, сколько сможем взять в руки. Там наши товарищи уже складывали трофеи – потрепанные мешки с едой. Они гарантировали нам минимальное пропитание на длительный срок, вот и все. Мальчики были измотаны и, казалось, стыдились выложенных у ног находок. Мы коротко прокомментировали добычу, а затем вернулись вниз по склону, чтобы собрать оставшийся провиант.

– А! – вскрикнул брат. – Вон там!

Расслабленные мышцы внезапно напряглись, кровь прилила к голове. Перед продуктами, которые мы собрали, стоял корейский мальчик с мешком риса на плече и смотрел на нас. Тишина долины, внезапно взорвавшиеся крики товарищей и солнечный послеполуденный свет окутали меня. Раскрасневшись, я медленно пошел вперед, глядя на своего противника. Мешок с рисом упал с его плеча, и, когда он опустил голову и присел, я бросился на него.

Мы схватились в драке. Ногти впились в кожу, мы стали толкаться, ноги переплелись, мы упали на дорогу, беззвучно катались, нанося удары локтями и коленями. Мы боролись молча, изо всех сил. Тело корейского мальчика сильно пахло и было невероятно тяжелым. Он придавил локтем мою правую руку, навалился всем телом так, что я не мог пошевелиться, и сунул мне в ноздри толстые пальцы. Кровь из носа потекла по подбородку, а я никак не мог вытащить голову из-под груди своего противника. Он тяжело дышал и тоже не мог пошевелиться. Я высвободил левую руку, растопырил пальцы и стал царапать землю. Слух уловил приближающиеся шаги брата и угрожающий хрип корейского мальчика, затем брат сунул мне в руку камень. Я ударил своего противника по затылку большим и тяжелым кулаком с зажатым в нем камнем.

Корейский мальчик застонал, отпрянул и сполз с меня. Прикрыв ноздри рукой, я встал. Мой противник лежал на земле, у него было круглое пухлое детское лицом, толстые губы и узкие глаза, он с мягким выражением смотрел на меня. Я собирался как можно сильнее ударить его в солнечное сплетение, но передумал и обернулся к брату. Он стоял под деревом у дороги, упершись руками в бедра и глядя на нас широко распахнутыми заплаканными глазами.

Я потрепал его за подбородок и подобрал оставшийся провиант. Когда брат хотел было забрать мешок с рисом, который пытался украсть корейский мальчик, я остановил его. Я не собирался брать мешок себе. Оставив противника лежать на земле и наблюдать за нашими передвижениями, мы пошли обратно по склону.

– Ты сильный, – сказал мой брат тонким голосом, его лицо было залито слезами.

– Он тоже сильный, – ответил я, капая кровью из носа на провиант.

Когда я обернулся, то увидел, как корейский мальчик с мешком в руках, прихрамывая, собирался пересечь короткий узкий мост через долину. Должно быть, он направлялся домой, в корейское поселение на склоне холма напротив. Не только мы остались здесь, подумал я, и что-то смутное шевельнулось внутри. Кровь продолжала течь из носа, казалось, если я не лягу, задрав голову наверх, то скоро и грудь, и руки, и еда пропитаются кровью. Не в силах сдерживаться, мой брат обогнал меня, и побежал вверх по мощеной дороге, чтобы рассказать остальным о моей драке с внезапно появившимся корейским мальчиком. Новость о том, что кроме нас остались и другие люди, подняла волну среди товарищей. А вечером мы нашли еще одного брошенного «соседа».

Мы подыскивали жилье для ночлега и готовили ужин. Каждый выбрал дом на собственный вкус. Мы с братом выбрали здание, похожее на склад, на вершине склона над школьной площадкой, вероятно, во время сбора урожая оно выполняло роль зернохранилища. На земляном полу валялись солома, пустые мешки и кукурузная шелуха, а на возвышении с дощатым полом мы собирались спать. Мы принесли туда найденные продукты, а также старое одеяло с цветочным узором. Пока я носил дрова и складывал их на земляном полу, брат собирал овощи с небольшого поля за складом, а также принес кастрюлю из дома неподалеку. Мы положили в кастрюлю мелко нарезанные овощи, сушеную рыбу, несколько горстей риса и пошли качать воду из насоса перед школой.

Наши товарищи столпились перед амбаром, заглядывая внутрь через открытую дверь. Замерев в изумлении, они тесно прижались, навалившись друг на друга, а вечернее солнце отбрасывало от толпы лиловые тени. Мы с братом подбежали и увидели внутри темного помещения накрытый тканью труп и сидящую рядом с ним девушку, отрешенную, но полную враждебности. Почти не дыша, я смотрел на нее.

– Ее бросили, – взволнованно произнес Минами с жаром в голосе, оттесняя толпу мальчишек, чтобы подойти ко мне, – так и не похоронив умершую, просто сбежали. Отвратительные типы.

– Хм, – обронил я и посмотрел на маленькую неподвижную головку девушки, испуганно косившейся на нас, и на лоб трупа, белый, как растение. Внутрь стал проникать свет с улицы, подернутый золотистым блеском заката.

– Чувствуете, как воняет, – фыркнул Минами. – Так же пахнет дохлая собака.

– Кто их нашел?

– Кто-то решил здесь переночевать, – возбужденно хихикнул он. – Мертвая женщина и чокнутая девчонка. Кто-то хотел поспать с ними.

– Так, все, хватит глазеть, – велел я, испытывая что-то неприятное при виде полуоткрытого от страха рта девушки, розовых десен и дрожащих от напряжения щек – все это было грязно и некрасиво. И я не хотел видеть мертвое тело.

– Пусть тот, кто открыл дверь, закроет ее, – сказал Минами.

Когда один из наших товарищей боязливо подошел к двери, лицо девушки исказилось, будто она готова была разрыдаться. А когда дверь почти захлопнулась, из-за нее донеслись всхлипывания. От этого девушка стала казаться еще более загадочной, и чувство нарастало. Но дверь так и не закрылась: ее заклинило, а мальчик, которому предстояло довести дело до конца, застыл на месте, дрожа от страха. Так мы и стояли некоторое время – и это было по-настоящему жутко. С тяжелым грузом на душе мы разошлись по домам и занялись приготовлением ужина.

Мы с братом разожгли дрова на земляном полу, поставили кастрюлю и, испытывая неимоверный голод, обсуждали нашу новую плачущую «соседку».

– Эта девушка, – задумчиво произнес брат, – должно быть, сошла с ума, потому что ее мать умерла.

– Откуда ты знаешь, что она сошла с ума?

– Она была грязной, – сказал он неопределенно, – да?

– Да, – кивнул я. – Немного грязной.

Рисовая каша с овощами сварилась невероятно быстро, да и вкус был неплох. Вытащив столовые приборы из походных сумок, мы молча ели. Пламя в очаге посреди земляного пола согрело воздух внутри помещения, вдруг откуда-то повеяло сырым запахом. Наевшись до отвала, мы почувствовали, что размякли, как моллюски, и, завернувшись в одеяло, улеглись на расстеленную на полу солому. Стояла ночь, в этой деревне мы были свободны. И когда нам спать, могли решать сами. Брат закрыл глаза, натянул до подбородка грубое одеяло, пахнущее потом и жиром, и ровно задышал. Я подумал, не отнести ли остатки каши девушке. Но это было слишком хлопотно, да и пугало большое тело женщины, лежавшее рядом с ней. В памяти всплыл труп, который я видел в тусклом вечернем свете. И наш мертвый товарищ, застывший лицом вверх в заброшенном храме. Я подумал о смерти, и меня охватило чувство, от которого заболело в груди и запершило в горле, а в животе все внезапно сжалось. Такое со мной случалось иногда, словно это была хроническая болезнь. Как только возникало это чувство и возбуждение во всем теле, я не мог избавиться от него, пока не засну. Потом, когда наступал день, я уже не мог воспроизвести само чувство. На спине и ногах выступил холодный пот, тревога наполнила голову. Смерть для меня означала, что через сотню лет, через много сотен лет, в далеком будущем меня просто не будет. И в том далеком будущем, вероятно, тоже будут войны, подростков будут отправлять в исправительные учреждения, кто-то будет заниматься проституцией, кто-то вести вполне здоровую половую жизнь. Но в этом будущем не будет меня. Кусая губы, сердясь и сходя с ума от беспокойства, я продолжал размышлять. Из двух трупов, должно быть, уже вырывается бесчисленное количество болезнетворных микробов, заражая воздух в тесной долине. И мы с этим ничего не можем поделать. Я сильно задрожал.

– Что такое? – спросил брат.

– Ничего страшного, – хрипло сказал я. – Засыпай быстрее.

– Тебе не холодно? – смущенно спросил он после некоторого молчания. – Наверное, сквозняк.

Я поднялся, отодрал от пола соломенную циновку и пошел к деревянной входной двери, чтобы заткнуть щель. Сквозь щель я увидел, как где-то рядом с корейским поселением на склоне горы напротив мерцает мягкий свет костра, словно сигнальный огонь. Я подумал, что тот парень разжег костер, отчего в душе, как бутон цветка, распустилось теплое чувство, похожее на дружбу. Синяки на теле и боль в носу теперь казались даже приятными. Этот парень очень сильный. Среди корейцев часто встречаются силачи, поэтому драки с ними занимают столько времени.

– Покажи мне открывашку с верблюдом, – попросил брат мягким голосом. – На минутку.

Я достал из сумки открывашку в форме верблюжьей головы и вложил ему в руку. Сейчас вещица была бесполезна, но нам с братом она очень нравилась, брат хотел, чтобы я ему подарил эту открывашку. Когда я снова забрался под одеяло, он прижался ко мне спиной, стало тепло и уютно.

– Эй, – ласково окликнул я. – Ты не боишься?

– Что? – сонно переспросил он, зевая. – Одолжи мне ее на время. Можно я буду держать ее в своем мешке?

– Вернешь потом, – великодушно согласился я.

Костер на земляном полу почти погас, в лесу, окружающем долину, раздавались крики животных, резкие взмахи птичьих крыльев и треск древесной коры, которая лопалась от холода. Подавленный раздражающим, отчаянным, тяжелым образом смерти, я изо всех сил старался заснуть, а слыша мирное дыхание спящего брата, так завидовал ему, что мои нежные чувства готовы были раствориться. В деревне остались непогребенные мертвецы и брошенные люди, кто-то спал, кто-то страдал от бессонницы. Люди за пределами, переполненные злобой к оставшимся, крепко спали.