Во второй половине дня мы должны были притоптать яму, в которой закопали животных. Покончив со скудным обедом, мы долго ждали на узкой обходной галерее храма, ловя слабые лучи зимнего солнца, пока не вернется кузнец, руководивший нашими работами. Но он все не приходил. Деревенские дети, не меняя выражения на грязных лицах, стояли, сложив руки, и внимательно смотрели на нас. Когда мы припугивали их, они, как собаки, разбегались в панике, но потом быстро собирались вновь. Вскоре нам наскучила эта игра в пятнашки, и мы, не обращая на них внимания, словно они были деревьями или травой, занялись своими делами. В конце концов это была наша первая передышка с того момента, как мы пришли в деревню.

Кто-то разбирал мешок с личными вещами, раскладывая на солнце и протирая тряпкой ценные предметы: непонятного назначения трубочку, бронзовую ручку, окровавленные звенья цепи и кусок пуленепробиваемого стекла. Кто-то сосредоточенно доделывал модель самолета, вырезанную из бруска мягкого дерева. Минами лечил хронический геморрой. Он заставил своего верного помощника помочь с мазью, которую достал из баночки в сумке. Ему пришлось встать на корточки, чтобы обработать больное место, будто испражнялось животное. Но стоило кому-нибудь пошутить, как он, со спущенными штанами, срывался с места и бил бесцеремонного обидчика.

Мы прохлаждались, впервые за несколько дней ничего не делая. Больной мальчик совсем ослабел и не мог даже стонать; бледный, он лежал без сил. Мы ничем не могли ему помочь.

Внезапно воздух похолодел, и над верхушками деревьев, закрывавшими низкое небо, спустились сумерки. Молчаливые деревенские женщины принесли нам ужин; мы быстро поели, после чего все деревянные двери заперли снаружи. Кузнец, вернувшийся к ужину, сурово молчал и не отвечал на наши попытки подловить его каверзными вопросами. Когда нас вновь заперли в темном помещении храма, от тел и одежды стал распространяться специфический запах, впитавшийся во время утреннего задания, но больше всего этот смрад давил психологически. Усталость наполняла тела, а тяжелая атмосфера придавливала: несмотря на неприятный запах, мы пытались вызвать сон, закрывая глаза.

Но слабое, судорожное дыхание больного товарища, крики животных в ночном лесу и треск деревьев за деревянной дверью отвлекали, не давая заснуть. Кроме того, то тут, то там были слышны вздохи товарищей, пытавшихся втихаря немного расслабиться, но я слишком устал, чтобы этим заниматься.

* * *

Около полуночи наш больной товарищ после долгих мучений умер. В этот момент я внезапно проснулся. Не было резкого шума или ощущения чужого присутствия – наоборот, тишина стала ощутимой, почти осязаемой. Пока мы предавались дреме, исчез один тихий звук, пропало одно существо. Это странное ощущение охватило нас всех одновременно. Остальные ребята тоже поднялись в темноте. Вдруг слабые всхлипывания одного из младших мальчиков сотрясли темный воздух. Со слезами он стал говорить о том, что с больным что-то не так. Мы сразу же всё поняли. Двигаясь на ощупь, мы подобрались к мертвому мальчику, который до наступления ночи еще был одним из нас, а теперь стал холодным, быстро окоченевающим телом. Отталкивая друг друга теплыми руками, мы прикасались к его холодным рукам, утратившим жизненное тепло, а затем отступали, словно что-то невидимое отбрасывало нас назад.

Несколько человек вдруг подбежали к двери и принялись кричать. Это заразило всех остальных, вызвав всеобщую панику. Прижимаясь всем телом к дверям, мы колошматили по ней и кричали, будто хотели оказаться как можно дальше от трупа.

– Эй! Эй! Идите сюда! Откройте! Эй! Больной умер!

Мы кричали изо всех сил. Сливаясь вместе, хор голосов разносился эхом, но ни к чему не приводил, будто это были крики зверей в ночном лесу. Мы чувствовали, что в этом сплетении голосов свое сияние изливает горе, распространяясь в небо и глубину долины.

Мы кричали так долго, что от усталости крики стали слабыми и глухими, голоса охрипли, когда наконец донесся шум поспешных шагов, люди поднимались по дороге перед садом, после чего брякнул тяжелый замок на деревянной двери. Мы замолчали в ожидании. Прежде чем войти внутрь, жители деревни замешкались и осветили помещение фонариком. В свете фонаря передо мной возникло залитое слезами лицо брата. Затем вошли староста и кузнец, прицелившись из ружей и настороженно глядя на нас. Мы молчали и тяжело дышали. Взрослые сжали губы и раздули ноздри, видно было, как они напряжены, словно вооруженные надзиратели, подавляющие бунт в тюрьме.

– Что вы разорались, щенки? – прорычал староста. – Что за шум?

Я сглотнул слюну, чтобы восстановить охрипший голос, после чего объяснить причину, но в этом не было необходимости. Свет фонарика, который кузнец держал в левой руке, упал на покойника и остановился на нем. Мы молчаливо продолжали смотреть на взрослых, они прямо в обуви подошли к мертвому мальчику, с подозрением всматриваясь в него. Их лица выглядели напряженными. Затем, продолжая светить на него, они нагнулись и осмотрели тело. В круге слабого желтого света было видно бледное крошечное лицо, кожа казалась жесткой, как кожура фрукта, а под маленьким носом засохла кровь. Грубыми пальцами они оттянули его веки, после чего сложили руки покойного на животе.

Это было отвратительно. В нас поднималась темная злоба на деревенских мужиков, которые, грубо осматривая покойника, продолжали светить фонарем. Если бы они продолжили свой осмотр и дальше, кто-то из нас, возможно, не сдержался бы и с криками бросился на них. Но они внезапно встали и вышли в сад, оставив тело на месте.

Как раз взошла поздняя луна. Через узкую щель в деревянной двери, оставленной открытой, мы увидели группу темных фигур местных перед старостой и кузнецом, переговаривающихся между собой. Они говорили эмоционально, вероятно, от волнения, разобрать их диалект было сложно, поэтому в этот момент они выглядели для нас, как свора лающих собак.

Староста что-то резко крикнул, словно отдавая приказ, и повисло тяжелое молчание. Он крикнул еще раз, после чего группа распалась, и люди пошли обратно через сад. Когда кузнец подбежал к галерее вокруг здания и начал закрывать деревянную дверь, я попытался его расспросить. Его фигура была черной и массивной, в спину светила луна; он захлопнул дверь, не проявив ни малейшего желания ответить. Однако, захлопнув дверь, он не стал вешать замок, а просто поспешно ушел. Мы забились в угол, как можно дальше от тела, сидели, обхватив колени, и слушали, как удаляются взрослые. Волнение внутри нас постепенно стихало, словно звук, исчезающий в пустоте. Теперь мы не понимали, зачем кричали и стучали в деревянную дверь. Дети ничего не могли поделать с мертвыми. Мой брат посмотрел на меня, на его лицо, серое, словно от пота и пепла, падал свет из щели в двери. Карие глаза, в которых по-прежнему были страх и слезы, блестели, как смородина.

– Что? – спросил я.

Он провел языком по губам, отчего на них появились цвет и упругость.

– Мне холодно.

– Почему ты без куртки? – спросил я, обнимая его дрожащие плечи.

– Я одолжил ее тому мальчику, потому что он замерз, – ответил он, оборачиваясь на тело.

– Днем?

– Да.

– Она ему больше не нужна, – сердито буркнул я. – Забери обратно.

– А, – неопределенно вымолвил он, опуская глаза.

– Я сам возьму, – сказал я и встал.

Брат пошел за мной, словно боясь остаться позади. Чтобы достать его зеленую куртку, мне пришлось перевернуть тяжелое тело мертвого мальчика. Когда я стягивал с него куртку, раскачивая тело, лежавшее на спине, то чувствовал на себе взгляды товарищей в темноте. Ничего больше я не мог сделать.

От куртки пахло фруктами, быстро сгнившими под воздействием химикатов, а не в результате долгого гниения из-за бактерий, в этом запахе было что-то от неорганического разложения. Брат не стал просовывать руки в рукава, а набросил куртку на плечи, потом присел на корточки и посмотрел на белое лицо мертвого мальчика. Затем его тело стали сотрясать тихие рыдания.

– Он же был моим другом, он был моим другом, – повторял он, задыхаясь от рыданий.

Из-за спины брата я увидел лицо нашего товарища, который провел с нами весь долгий путь. Заострившиеся черты делали его лицо похожим на маленькую птичку, а холодные темные глаза были широко раскрыты. Слезы побежали по моим щекам и упали на плечо брата.

Обняв его за плечи, я помог ему встать. Мы пошли обратно в угол, оставив нашего товарища, который теперь был трупом с открытыми глазами. Даже когда мы сели среди остальных, брат продолжал содрогаться от мелких рыданий, от этого я и остальные почувствовали, как горе опять наваливается на нас.

Мы долго просидели в молчании, не шевелясь. Затем донесся звон колокола. В беспокойстве мы прислушались к нему, но вскоре звон прекратился, и в деревне внизу склона, рядом с мощеной дорогой, поднялась странная суматоха. Словно рябь на воде, она распространялась оттуда, как из центра, по всем уголкам деревни. Навострив уши и не в силах даже сглотнуть слюну, мы напряженно ожидали. Шаги людей, стук мебели, резкое ржание лошадей. Непрестанный лай собак и приглушенные крики младенцев.

У подножия склона собиралось все больше звуков, и теперь, казалось, единый гул стал перемещаться. Я стал искать в темноте лицо Минами, и обнаружил, что он выискивает глазами меня. Мы оказались совсем рядом и, почти прижимаясь лбами, смотрели друг другу в глаза.

– Ну что? – спросил Минами низким голосом.

– Пойдем посмотрим, – предложил я.

Мы вскочили на ноги и навалились плечами на деревянную дверь, которую кузнец забыл запереть. Она с шумом распахнулась, мы с Минами босиком выскочили в холодный сад, за нами последовал и мой брат. Минами прикрикнул на товарищей, которые тоже поспешно вскочили на ноги:

– Всем оставаться внутри, будете охранять труп! А то придут дикие собаки и сожрут его.

– Оставайтесь и ждите! – крикнул я. – Кто выйдет, будет наказан.

Несмотря на недовольство, остальные не рискнули выходить. Минами, мой брат и я кинулись по дорожке через сад. Мы пробежали босиком по холодной гальке, пролезли в щель в невысоком каменном заборе и выскочили на широкую дорогу. В этот момент до нас донесся сдерживаемый, но нарастающий шум и шаги на туманном ночном ветру. Увидев толпу, движущуюся по дороге, мы от шока почти перестали дышать.

В темном голубовато-сером свете луны медленно двигались тени, согнувшиеся под тяжелой поклажей на спинах. Дети, женщины, старики и взрослые мужчины несли вещи на спинах или в руках. Доносился скрип телег, едущих по камням, женщины тащили за собой коз и коров. При свете луны жесткая шерсть на козьих спинах влажно поблескивала, так же блестели и головы детей.

Всей деревней они шли по мощеной дороге, во главе и хвосте процессии по мужчине с ружьем, наверное, они были для защиты, но выглядело это так, будто они куда-то гонят людей, словно пытаются загнать в садки рыбу. Подавшись вперед из-за поклажи, люди быстро шли в полном молчании. После их бегства дорога и маленькие домики вдоль нее выглядели совсем пустыми в лунном свете.

– Ах! – слабо вздохнул брат, казалось, от потрясения он вот-вот потеряет сознание.

– А-а, – прорычал Минами. – Вот сволочи.

– Даже коз, – заметил мой брат. – Даже коров забирают.

– Они убегают, – сердито сказал Минами, вдруг осознав происходящее. – Убегают под покровом ночи.

– Да, – согласился я, – убегают.

Мы опять замолчали, перемахнули через очередную каменную стену, пересекли наискосок узкое поле и побежали к дороге. Холодный ночной воздух, влажный от тумана, царапал щеки и веки, как твердый порошок, но кровь кипела, словно от опьянения. Рассыпанное убегающими людьми зерно на дороге тускло поблескивало в лунном свете. Вот уже процессия исчезла из виду. Мы старались ступать чуть слышно, но бежали за ними, затем спрятались под нижними ветвями старого абрикосового дерева и наблюдали за деревенскими жителями, уходившими наверх по дуге дороги. Когда они снова исчезли из виду, мы, словно зверьки, побежали дальше до того места, где можно было видеть замыкающих процессию.

– Они убегают, – произнес мой брат таким же тоном, как Минами. Его голос охрип, словно от злости, но в нем была слабость. – Они даже забрали коз.

– Они убегают, – поддержал Минами. – Но почему?

Я посмотрел на Минами, у которого по краям губ стекала слюна, а глаза были круглые, как у младенца.

– Не знаю. Никакого представления, – осторожно соврал я.

Минами раздраженно завыл и стал кусать ногти. Наверху в толпе деревенских раздался детский крик, судя по звуку, маленький рот кто-то сразу же закрыл рукой. Печально залаяла собака, у моего брата задрожали плечи.

– Может, нам тоже сбежать и присоединиться к ним? – спросил Минами.

– Наш надсмотрщик придет в деревню со следующей партией ребят, – ответил я.

– Плевать на него. Жители деревни убежали, давайте присоединимся к ним.

Однако несмотря на слова, мы с Минами понимали: если бы те люди хотели взять нас с собой, то не стали бы запирать нас в темном храме. Мы понимали, что они тайно убегают при свете луны, не собираясь брать нас с собой. Поэтому мы продолжили преследовать их, прячась в тени, вместо того чтобы вернуться и позвать наших товарищей. Что мы еще могли?

Вдруг мы услышали, как кто-то поспешно бежит по мощеной дороге, и только успели спрятаться в зарослях кустарника, покрытых капельками тумана, как мимо в лунном свете прямо перед нашими глазами пронесся кузнец. Он бежал вниз по склону, на полусогнутых ногах и, наклоняясь вперед, придерживал рукой на бедре приклад винтовки, чтобы она не подпрыгивала. От надежды забурлила кровь. Судя по всему, жители деревни ждали там, где мощеная дорога входила в лес. Время еще было. Мы можем еще спастись из долины, в которой бушует эпидемия.

Но мои надежды тут же рухнули. Почти сразу же кузнец побежал обратно с огромной корзиной в правой руке. Даже в темноте было видно, как часто он дышит. Мы с болью увидели, что в корзине мечется белый кролик. Снова послышался шум, жители двинулись дальше. Мы сидели и не двигались. Босые ноги совсем онемели, казалось, что они припухли. А холод поднимался и распространялся по разгоряченным от бега телам. Минами снова повернулся ко мне. Я смотрел на его лицо, словно сведенное судорогой. Несмотря на открытый рот, он не издавал ни звука. Он был похож на зверька, у которого детское выражение странно сочетается с болезненной грубостью. Через мгновение из глаз у него потекли слезы.

– Я, – выпалил он с жаром, когда наконец вновь смог заговорить. – Я всем расскажу. Я расскажу, как нас бросили.

Затем он выбежал из зарослей и сделал непристойный жест. Я обнял брата за плечи, медленно поднял его, и мы тоже вышли из травы. Мы стояли в лунном свете, уже не скрываясь, но на дороге, уходящей в лес, больше не было видно жителей деревни, лишь изредка доносился лай собак. А потом донесся шум шагов Минами, который изо всех сил бежал по дороге.

Мы бесцельно побрели к опушке леса и там уселись на краю невысокой насыпи. Луна была почти скрыта лесными деревьями, серое плотное небо слегка подсвечивалось рассветом, который придавал ему жемчужный блеск. Было ужасно холодно. Сгустившийся туман ограничивал видимость. Мы с братом не знали, что делать. Что толку бежать назад и будить товарищей. Кроме того, я очень устал, мне было трудно сделать даже один шаг.

– Поспи немного, – сказал я голосом, влажным от слез.

– Моя куртка пахнет, – ответил брат, прижимаясь лбом к моему боку и сворачиваясь калачиком. – Не хочу ее носить.

– Когда взойдет солнце, давай постираем ее в реке, – предложил я, подбадривая его, хотя и сомневался, что в этой узкой речке можно что-то постирать.

– Да, – согласился он, прижимаясь ко мне всем телом. – Давай постираем.

– Она быстро высохнет, как только подует ветер, – сказал я, положив руку ему на спину и легонько покачал его. – Надеюсь, будет южный ветер.

– Утром все высохнет, – произнес он слабым голосом сквозь сон, затем слегка зевнул и заснул в этой неудобной позе.

Чувствуя себя измученным, подавленным и одиноким, я убрал руку от брата, обнял колени и опустил голову. Куртка, покрывавшая его плечи, казалось, все же пахнет трупом, это было почти неуловимое ощущение. Я изо всех сил думал о том, как с рассветом постираю куртку в реке и высушу на южном ветру. Мне нужно было думать о чем-то изо всех сил. Я не хотел думать о том, что нас здесь бросили.