Окруженные молчаливыми вооруженными деревенскими жителями, мы спустились по узкой тропинке в сырой темный лес. В лесу раздавался треск мерзлой коры, шорохи мелкого зверья, пронзительные крики птиц и внезапные взмахи крыльев, отчего мы то и дело тревожно вздрагивали. Ночной лес был похож на медленно раскачивающееся море. Жители деревни обступили нас спереди и сзади, словно военнопленных, хотя в этом не было никакой необходимости. Даже у самых храбрых из нас не хватило бы смелости броситься в этот огромный лес, который, словно море, то приходил в движение, то затихал. Миновав лес, мы оказались на дороге, усыпанной мелкими камешками, круглыми от дождя и ветра, по которым было приятно ступать на спуске. Вдоль узкой извилистой долины расположилась небольшая деревня.

Черные дома теснились друг к другу, прижимаясь, как деревья в темной долине. От небольшой возвышенности до глубокой впадины тянулся с промежутками ряд домов, они напоминали ночных зверей, которые молча затаились в темноте. В груди появилось беспокойство, когда мы остановились и посмотрели на них сверху вниз.

– Все уже погасили свет, потому что наступило время светомаскировки, – объяснил нам староста. – Вы будете жить чуть выше тех домов, в храме справа от пожарной башни.

Присмотревшись, мы увидели в начале склона, ведущего к горе прямо напротив, невысокую железную башню, которая почти сливалась с лесом позади нее, а справа от нее – одноэтажное здание, чуть больше, чем остальные дома в нижней части долины, и напротив – еще одно большое двухэтажное здание. Его окружали несколько построек поменьше, обнесенных глинобитным забором. Мы смотрели на бледный отблеск забора.

– Я хочу жить на верхнем этаже, – сказал мой брат.

Жители деревни, шедшие рядом, рассмеялись. Смех был энергичным и издевательским.

– Ваш дом, – повторил староста, – одноэтажное здание напротив. Понятно?

– Понятно, – ответил мой брат с разочарованием в голосе. – Я так и думал.

После остановки мы снова двинулись в путь. Деревню и даже небо заслоняли старые деревья, стоявшие по обе стороны мощенной камнями дороги. Нам пришлось еще далеко идти. Наконец мы спустились в долину, которая оказалась широкой и со сложным рельефом. Между домами располагались небольшие, подернутые инеем поля с неубранными овощами, поблескивающие белым светом.

Казалось, что двери домов затворены и внутри все спят, но мы сразу же заметили, что из-за приоткрытых дверей и окон за нами следят. Нам пришлось опустить глаза, чтобы игнорировать эти взгляды. Лаяли собаки.

Когда мы спустились со склона, направление движения изменилось. Примерно половина жителей осталась позади, и мы малым составом стали подниматься наверх по узкой крутой тропинке, на которой в нос ударял запах плесневелого мусора, затем прошли мимо открытого колодца и вышли на другую мощеную дорогу. С левой стороны оказался просторный пустой участок и здание со множеством окон.

– Это местная школа, – сказал староста. – Сейчас она закрыта. Дорогу в город размыло наводнением. Учителя не приходят. Ничего не оставалось, как устроить каникулы.

Мы слишком устали, чтобы интересоваться этой школой, ленивыми учителями и деревенскими детьми, обрадованными долгими неожиданными каникулами, и шли, молча повесив головы. Когда мы поднялись вверх по склону, показалось здание вроде склада, а затем крепкий дом с короткой каменной лестницей и забором, отличавшийся от тех ветхих обшарпанных домов вдоль дороги, по которой мы проходили. После этого мы увидели храм с небольшой полоской сада и большим козырьком крыши, закрывавшим небо. Мы выстроились в саду, после чего должны были прослушать детальную инструкцию для въезжающих. Не разжигать костры внутри храма, не пачкать туалет, питание на первых порах будет предоставляться жителями деревни. Кивая на инструкции, мы наконец закончили процедуру.

– Ваша задача – осваивать горные поля. Не вздумайте лениться, – внезапно грубо рявкнул староста в конце своей речи. – Любого, кого поймают за воровством, разжиганием костров или дракой, жители деревни забьют до смерти. Не забывайте, что вы здесь нахлебники. Мы даем вам еду и кров. Зарубите на носу: для нас вы бесполезные нахлебники.

Уставших мальчишек одолевал сон, пропитывая их, словно вода губку. Мы так вымотались, что не могли даже говорить, а просто стояли в холодном темном саду. Но прежде чем войти в дом, надо было еще вымыть ноги и пройти осмотр.

Когда последний житель деревни ушел, вывернув электрическую лампочку, мы присели на корточки в темноте. Нашли на ощупь шершавые плетеные сита с крупной картошкой и слюнявыми солеными пальцами принялись за позднюю трапезу. Мы молча жевали остывшую картошку, чувствуя, как мучнистая жесткая масса обволакивает рот.

Выходит, это весь ужин, который нам дали в конце такого тяжелого пути? Три сита мучнистой картошки и горсть каменной соли. Мы были разочарованы и рассержены. Но ничего поделать с этим не могли, поэтому терпеливо продолжали есть. Мы сидели на сырых циновках в главном зале храма, отгороженном деревянной дверью от узкого входа с земляным полом и туалета, нас окружали белые стены и толстые поперечные балки над головой. От нашего присутствия небольшое помещение казалось забитым людьми. Других комнат в этом здании не было, жители деревни здесь тоже не жили.

Оставалось еще немного картошки, но желудки больше не принимали эту грубую пищу. Сонливость и печаль, вызванные едой, стали наполнять головы, словно вода. Один за другим мы отползли от картошки, вытерли пальцы о штаны, а затем улеглись на спины, накрывшись тонкими одеялами, по несколько человек под одним одеялом. Глаза, привыкшие к темноте, начали различать поперечные балки под потолком.

Стоны мальчика, всю дорогу страдавшего от боли в животе, разносились по тесному помещению, но никто не обращал на него внимания. Мы вглядывались и вслушивались в темноту. Крики неизвестных зверей, треск древесной коры, порывы ветра – эти звуки доносились снаружи. Брат, который лежал, прижавшись лбом к моей спине, вдруг резко поднялся. Несколько секунд он просто сидел, замешкавшись.

– Что случилось? – спросил я вполголоса.

– Я хочу пить, – сказал он хрипло и тревожно. – В саду ведь был колодец. Я хочу пойти и попить.

– Я пойду с тобой.

– Все в порядке, – произнес он поспешно, будто обиделся. – Я же не боюсь.

Я вновь лег, после чего услышал, как он спустился на земляной пол и пытается открыть дверь, ведущую наружу. Судя по всему, дверь не открывалась. Он несколько раз повторил свои тщетные попытки, щелкнул языком, а затем в растерянности вернулся ко мне.

– Она заперта снаружи, – сказал он разочарованно. – Я не знаю, что делать.

– Заперта снаружи? – резко переспросил Минами, отчего атмосфера в помещении стала напряженной. – Я выбью дверь.

Он выскочил на земляной пол и изо всех сил навалился на дверь, но, несмотря на наши надежды, ничего не смог сделать, лишь поносил последними словами тех, кто это сделал. Мы слышали, как Минами ударяет в дверь, а затем отскакивает назад. У него ничего не получилось.

– Сволочи, – зло процедил Минами, вернувшись обратно и забравшись под одеяло товарища. – Решили нас запереть. Воды не дали, накормили одной картошкой, как свиней.

Один за другим мы почувствовали, как началась жажда. Во рту стала загустевать слюна, язык сводило от боли. Надо было заснуть. А еще было очень холодно. И жажда никак не проходила. Нужно было использовать остатки сил, чтобы не дать рыданиям подняться и вырваться из онемевшего от жажды горла.

* * *

На следующее утро пришли крестьяне и открыли дверь. Женщины принесли еду, завернутую в грубую ткань. Эти мужчины, женщины, а еще дети, выглядывавшие из-за деревьев и стен, наблюдали, как мы едим колобки из жесткого коричневого риса, запихиваем в рот пальцами тушеные овощи и пьем чай из красных медных мисок. Еды было мало, и она была невкусной. Но мы просто молча ели.

Когда мы поели, по дороге к нам пришел кузнец с охотничьим ружьем на плече, остальные взрослые ушли. Дети, продолжавшие наблюдать за нами, по-прежнему не шевелились. Мы помахали им руками и окликнули, но они упорно молчали, на землистых лицах не было никакого выражения.

Некоторое время кузнец оглядывал нас сверху вниз, будто что-то подсчитывал в уме. Затем он подошел к больному мальчику. Вечером тот так ослаб от боли в животе, что сегодня даже не притронулся к еде, принесенной ему в постель. Когда мы посмотрели на то, как кузнец присел и рассматривает нашего больного товарища, он вдруг оглянулся через широкое плечо, и на его губах заиграла недоуменная полуулыбка.

– Он останется здесь, а остальные за работу.

– За работу? – спросил я.

– Заставляете с утра работать? – язвительно воскликнул Минами. – Может, нам надо хоть день отдохнуть.

– Ваше сегодняшнее задание, – ответил кузнец, замявшись, – и работой не назовешь. Кое-что закопать надо.

– Что закопать? – спросил мой брат с любопытством.

– Хватит уже спрашивать, – огрызнулся кузнец. – Марш на улицу и в шеренгу.

Мы шумно встали, завязали шнурки и выскочили в сад. Кузнец что-то сказал больному мальчику, после чего вышел из помещения, и вслед за ним мы направились по дороге вниз. За нами на определенном расстоянии бежала стайка детей. Когда мы повернулись и показали им кулаки, они остановились, после чего опять двинулись за нами, настороженно наблюдая.

Было утро, ясное зимнее утро. Засыпанная щебнем середина дороги, напоминавшая хребет овцы, была высохшей, над ней поднималась пыль, но стоило ступить на ее края, где торчали сухие сорняки с желтыми стеблями, ледяные иглы хрустели под подошвами. Холодный воздух, в котором стоял чуть уловимый запах замерзшего конского навоза, словно стрелы, пронзал воздух вокруг.

Когда мы спустились вниз, там проходила чуть более широкая дорога, вымощенная круглыми камнями величиной с кирпич, и стояли небольшие низкие дома. Именно их мы видели прошлой ночью в темноте. Но теперь они были залиты утренним солнцем, их соломенные крыши и земляные стены светились мягким золотистым отблеском. Горы, напугавшие нас ночью, редкий подлесок, через который проходила дорога из долины, и дуга леса, окружавшая деревню, все это переливалось бледно-голубым и бледно-коричневым блеском, а со всех сторон доносилось пение птиц. Настроение начало понемногу улучшаться, мы почувствовали резкий прилив сил, и захотелось петь. Мы прибыли в деревню, где должны были провести остаток зимы и несколько сезонов после нее, и хотели работать. Работа – хорошее занятие. До сих пор все, что нам поручали, это выстругивание заготовок для игрушек, посадка картофеля в бесплодную землю или изготовление сандалий на деревянной подошве. Судя по молчанию кузнеца, который, чуть склонившись, шел вперед, он собирался дать нам настоящую работу. Раздув ноздри, я всеми легкими втянул воздух, после чего вздрогнул.

– Там дохлая собака! – закричал брат. – Смотри, совсем еще щенок.

У корней абрикоса, к которому подбежал брат, среди невысокой сорной травы я увидел труп собаки.

– У щенка что-то не так было с животом! – воскликнул брат, повернувшись к нам раскрасневшимся лицом, после чего к нему подбежали два-три младших мальчика. – Вон у него как живот раздуло.

– Эй! – прикрикнул кузнец бесстрастно, размахивая руками. – Не выходить из строя!

Брат и остальные ребята, взволнованные увиденным, собирались было вернуться в строй. Я чувствовал, как брат разочарован тем, что преданы его надежды на теплые отношения с кузнецом, появившиеся вчера.

– Тащи сюда этого пса, – сказал кузнец без особой благосклонности, обращаясь к бежавшему обратно брату. Мы рассмеялись, а брат растерялся. Но кузнец серьезно повторил свой приказ. – Привяжи к нему веревку и тащи.

Мой брат быстро подобрал с травы жесткую заиндевевшую веревку и нагнулся над мертвой собакой. Младшие мальчишки с возгласами вернулись, чтобы помочь ему.

– Наверное, хочет ее зажарить и заставит нас съесть, – съязвил Минами низким голосом. – Это будет ужасно.

– Ты ведь и кошек ел? – поинтересовался я. – И даже крыс?

– А здесь как раз дохлая кошка, – ошарашенно выпалил он. Из травы у его ног выглядывали пушистые нежные задние лапы. – Пятнистая кошка.

– Тащи и ее, – спокойно сказал кузнец. – И хватит уже болтать.

Со смешанными чувствами мы связали трупы собаки и кошки с раздутыми животами и сжатыми челюстями и потащили за собой.

По узкой дорожке, заросшей травой и припорошенной грязным снегом, мы спустились к зданию школы. Сбоку от него крутой склон вел вниз, в узкую долину, похожую на дно мешка. На небольшом возвышении напротив виднелось несколько туннелей, напоминающих заброшенные шахты, и стояла группа ветхих домов. Спотыкаясь, мы спустились по склону в долину.

Там, где узкая дорожка исчезала среди травы, покрытой талым снегом, мы заметили сарай и хлев. Кузнец просунул плечо в дверь сарая, сложенного из корявых бревен, и крикнул:

– Все целы?

– Все, – ответил низкий густой голос. В темном сарае послышались чьи-то шаги. – Пока все.

– Я одолжу у вас мотыгу.

– Хорошо.

Кузнец вошел внутрь сарая, после чего вернулся с мотыгами в руках и бросил их на сырую землю. Это были тяжелые прочные мотыги для работы в горах, с толстым коротким черенком и таким же толстым тупым лезвием. Мы схватили инструмент и вскинули на плечи. То, что нам дали орудия труда, крепкие, мужские, как настоящим людям, работающим на поле, вселяло гордость и придавало сил.

Но кузнец все же относился к нам не как к людям. Он поднял ружье и прицелился, когда мы брали в руки инструменты. Крестьянин, вышедший из сарая, с ничего не выражающим лицом бросил взгляд на нас и трупы животных, которые мы волокли за собой. Отсутствие реакции немного удивило, а взгляд его опухших глаз с мешками, напоминавшими засохший гной, был таким, будто он вот-вот вновь закроет их и отправится спать.

– Все, что сегодня нашли? – медленно, словно от скуки, произнес мужчина.

– Следующей будет твоя корова, – сказал кузнец.

– Корову потерять нельзя, – возмутился крестьянин. – Мою корову мне нельзя потерять.

Кузнец замолчал, кивнул нам, и мы вслед за ним начали спускаться в траву. Он был осторожен и не поворачивался к нам спиной, пока мы несли инструменты, которые могли бы послужить оружием. Мы бегом добрались до самого дна долины, где в солнечных лучах блестела узкая речка. Внизу циркулировал легкий ветерок – чуть тяжелее и более насыщенный ароматами, чем наверху, – он приносил с собой немного тепла.

Мы оглянулись и посмотрели наверх. За кузнецом, который поспешно спускался по склону, бежала группа деревенских ребят. Если поднять глаза к холодному голубому небу, дома на склоне казались похожими на стаю птиц. Кузнец, энергично размахивая руками, показывал нам, чтобы мы двигались направо. Жесткие стебли растений царапали ноги, а трупы животных, окоченевшие и больше напоминавшие теперь засохшие коряги, были облеплены грязью и ворсистыми семенами бобовых. Еле переводя дыхание, в тяжелых от дорожной грязи матерчатых ботинках, мы внезапно остановились перед странной горой.

* * *

Собаки, кошки, полевые мыши, козы, даже жеребята – десятки трупов животных были свалены в кучу и медленно разлагались. Челюсти стиснуты, глаза вытекли, лапы окоченели. Плоть и кровь превратились в густую жижу, от которой сухая трава и земля вокруг стали липкими. И только бесчисленное множество ушей, выглядевших удивительно живыми, еще противостояло яростному натиску разложения. Жирные зимние мухи садились на животных, словно черный снег, и вновь взлетали, их жужжание заполняло пустоту в наших головах, когда от шока мы утратили все ощущения.

– Ах! – вздохнул мой брат.

На фоне горы трупов рыжая собака, которую он тащил за собой на веревке, казалась такой же бессмысленной и обычной, как трава или земля.

– Выкопайте яму и заройте их, – приказал кузнец. – Хватит уже стоять на месте, работайте!

Но мы продолжали стоять, ощущая зловоние разложившихся трупов не столько ноздрями, сколько кожей лица. Это смрадное дыхание, которое, извиваясь, вырвалось наружу, удерживало нас на месте. Наверное, только те дети, что когда-то принюхивались к задним лапам собаки во время течки, те, у кого хватило дерзости на мгновение испытать удовольствие от быстрого поглаживания спины возбужденной собаки, способны уловить в этом зловонии сигнал чего-то человеческого и порочно притягательного. Мы широко раскрыли глаза и шумно вдыхали эту вонь.

– Здесь еще один, – раздался позади нас робкий и застенчивый, но в то же время грубоватый голос ребенка, говорившего на местном диалекте.

Мы обернулись и увидели одного из деревенских детей, стоявшего на возвышении неподалеку от нас, который держал кончиками пальцев маленькую крысу с раздувшимся животом.

– Черт тебя подери. Не трогай руками. Забыл? – крикнул кузнец, и на его шее вздулись вены. – Марш домой мыть руки.

Вздрогнув, мальчик бросил крысу и побежал вверх по склону, ведущему к деревне. Мы с недоумением смотрели, как кузнец провожает деревенского ребенка взглядом, в котором была настоящая злость.

– Пойдите и подберите ее, – сказал он, подавляя гнев.

Но никто из нас не попытался пойти и забрать ее. В этой крысе мы увидели недобрый знак.

– Пойдите и подберите ее, – повторил кузнец, смягчив свой тон.

Я побежал. Когда деревенские дети закричали и разбежались, я присел, взял твердый крысиный хвост кончиками пальцев и вернулся назад.

Не обращая внимания на упрек в глазах брата, я бросил крысу на вершину кучи трупов, которые своим запахом продолжали бесконечный беззвучный призыв. Крыса ударилась о спину облысевшего тела кошки, белого от дождя, скользнула по другим животным и упала под торчащий кверху зад козла. В нашей группе поднялась волна смеха, благодаря чему мгновенно схлынуло напряжение.

– За работу, – бодро скомандовал кузнец.

* * *

Размахивая мотыгами, мы раскапывали коричневую землю, покрытую увядшей травой и палыми листьями. Земля оказалась мягкой, копать было легко. Когда в земле попадались жирные оранжево-белые личинки, лягушки в зимней спячке или неподвижные землеройки, мы колотили по ним мотыгами и убивали. Прозрачная дымка, пропитавшая долину, быстро рассеялась. Но на смену дымке в долине повис смрад от трупов животных, который не исчезал.

Мы копали прямоугольную яму два на три метра. После мягкого слоя земли появился более твердый, в котором оказались вкрапления белых камней. При каждом ударе мотыги сочилась холодная вода. В лучах бледного зимнего солнца от работы на щеках и лбах выступал пот. Чем глубже становилась яма, тем меньше ребят могли в ней копать. Я бросил мотыгу и вытер пот со лба. Пока мы копали, деревенские дети боязливо подошли к нам еще раз. Но когда они увидели, что я перестал работать, то приготовились бежать. Я обратил внимание на одну девочку: черная от грязи шея, сжатые губы, маленький носик, влажные, как от болезни, глаза. Мне совершенно расхотелось пугать этих девчонок. Пока мы шли сюда, в разных деревнях я напугал достаточно девчонок такого типа, и мне это уже надоело. Когда девчонки приседали, чтобы помочиться, обнажая маленькие зады, мы окрикивали их. Но это не из тех развлечений, которыми можно долго забавляться. Мне не нравились деревенские дети, я их даже презирал.

– Эй, кончай прохлаждаться! – прикрикнул кузнец, подойдя ко мне.

– Да, – кивнул я, приступая к работе. – У этого охотничьего ружья большое дуло.

– Для медведей, так что человека завалит, – угрожающе рявкнул кузнец и прижал оружие к себе, когда я протянул руку. – Будешь создавать мне проблемы, мигом застрелю тебя. Нам ничего не будет, если мы вас пристрелим.

– Знаю, – произнес я с обидой. – Ваши дети потрогают крысу и могут заразиться. А заразимся ли мы или нет, вам до этого дела нет. Правильно?

– Что? – замешкался кузнец.

– Вижу, что у вас тут эпидемия среди животных, – сказал я, указывая подбородком на своих товарищей, которые начали сбрасывать трупы в только что вырытую яму. – Что это за болезнь?

– Откуда мне знать? – хитро ответил кузнец. – Даже врач не знает.

– Ну, умрет одним животным больше, одним меньше. Самое страшное, что лошадь помрет, так? – спросил я еще хитрее, и мой вопрос застал его врасплох.

– Люди тоже погибли, – выпалил он.

– Кореец умер! – крикнул деревенский мальчишка, чье любопытство победило страх, и он высунул голову из-за спины кузнеца. – Вон, флаг подняли.

Мы посмотрели на ветхие домики, примостившиеся на склоне горы за долиной. На одном из крайних домов хлопал на ветру выцветший бумажный флаг красноватого цвета. В долине ветра не было, но на полпути в гору, должно быть, весь день дул ветер, пахнущий землей и молодой листвой. Там, наверху, наверное, нет запаха гниющих собак.

– Там? – спросил я, на что деревенский мальчик застеснялся и закрыл рот. – Там умер кореец?

– Это корейское поселение. Там умер только один человек, – ответил вместо ребенка кузнец. – Мы не знаем, от той же болезни, что у зверей, или нет.

Мои товарищи пытались поднять тяжелого теленка, у которого лопнул живот и оттуда вытекали кровь и кишки. Казалось, злой вирус, сваливший такого крепкого теленка, может легко проникнуть и в человека.

– Женщина, приехавшая в эвакуацию, которая живет в амбаре, умирает! – взволнованно прокричал другой ребенок. – Все говорят, она подбирала и ела гнилые овощи.

– Если это эпидемия, ее нужно поместить в изолятор, – сказал я. – Если начнется эпидемия, она всех убьет.

– Нет у нас изолятора, – угрюмо ответил кузнец.

– Что вы делаете, когда начинается эпидемия? – спросил я.

– Вся деревня убегает. Мы оставляем больных и уходим. Такие правила. Когда в нашей деревне эпидемия, мы живем в соседней. И наоборот, если эпидемия распространяется в других деревнях, мы кормим тех, кто сбежал в нашу деревню. Двадцать лет назад, когда разразилась холера, мы три месяца жили в соседней деревне.

Он сказал, это случилось двадцать лет назад. Это звучало, как легенда из далекого прошлого, простая и темная. Двадцать лет назад, во мраке истории, жители деревни бежали, бросив стонущих, страдающих жертв. Сейчас выживший в той истории стоял совсем рядом, так что я чувствовал запах его тела.

– Почему вы не сбежали на этот раз? – спросил я, еле переводя дыхание.

– Почему? – переспросил он. – Ну, в этот раз эпидемия не особенно опасная. Животные погибли, заболели всего двое, и один умер. Делов-то.

Кузнец замолчал, плотно сжав губы, и отвернулся от меня. Я побежал обратно к своим товарищам. Мы перетащили животных, начиная с крошечной собаки, и бросили их на тех, что уже плотно лежали в яме. Большинство животных подгнили, стоило прикоснуться, как кожа слезала, я почувствовал, как микробы с трупов набросились на меня со страшной силой, и холодный пот побежал по спине. К тому моменту, когда я принюхался к вони, ощущение страха исчезло из сознания. А когда мы закончили переноску животных, засыпали их землей и посмотрели наверх, то увидели, как солнце сияет в небе, зажатом с обеих сторон горами, а яркий полуденный свет стекает в долину.

– После обеда притопчите землю, – сказал кузнец. – А сейчас идите и тщательно вымойте руки в реке.

С возгласами мы бросились к узкой речке на дне долины, размахивая перепачканными землей руками. Там лежали гладкие камни, покрытые сухим мхом, а между ними струилась прозрачная вода. Когда мы опустили в нее пальцы, по телу пробежала острая боль. Но стоило потереть покрасневшие, опухшие и онемевшие от холода руки, между ними на мгновение вспыхивали крошечные радуги, и от солнечного блеска в горле рождался радостный смех.

– Мойтесь как следует, на руках полно микробов, – громко сказал я. – Если к вам прикоснется тот, кто не помылся, вы заразитесь.

– Собачья болезнь, крысиная болезнь, – шутливо кричал Минами, разбрызгивая воду. – Кошачья болезнь, жучья болезнь.

Мы все громко смеялись и перекрикивались, как вдруг один мальчик закрыл рот, напрягся и посмотрел в воду. Его молчание мгновенно заразило всех. Навалившись друг на друга, мы стали всматриваться, на что указывает его дрожащий от волнения палец.

– Это же краб! – изумленно воскликнул мой брат.

Это и правда был краб. В бледно-голубой воде, на рыжеватом песке, между камнями проглядывали крепкие клешни размером с детскую ладонь. Коричневые ворсинки на каждой ноге колыхались в такт течению. Мой брат осторожно опустил руку в воду и потянулся к крабу. Возможно, он коснулся его пальцем, потому что вдруг взвился вихрь из земли и песка, вода помутнела, а когда муть осела – краб исчез. Мы хрипло рассмеялись, вдыхая запах реки, воды и песка, очищавший обоняние от трупного смрада.

– Идите сюда, идите сюда, что вы там делаете? – раздраженно кричал кузнец.

* * *

Возвращаясь в храм, мы поднимались по склону по сухой траве, а затем вышли на каменную дорогу. По пути встретили местных жителей, собравшихся перед зданием, похожим на амбар. Они так внимательно вглядывались в открытую дверь, что не обратили на нас никакого внимания. Деревенские дети с опаской обогнули нас и смешались с толпой взрослых. Из глубины амбара доносились рыдания молодой девушки – от этих звуков перехватывало дыхание.

Из дверей вышел мужчина с необычайно крупным лысым лбом и большими оттопыренными ушами, держа в руках потертый кожаный портфель. Он покачал головой, и среди деревенских пробежал тревожный ропот; несколько человек тут же вошли внутрь.

– Что скажете, доктор? – спросил кузнец, его громкий голос выделялся на фоне угрюмого молчания остальных.

– Хм… – только и произнес врач, не отвечая на вопрос кузнеца, и протиснулся сквозь жителей деревни к нам.

Он внимательно нас оглядел. Было неприятно от взгляда этих усталых карих мутных глаз. То, что он оставил за спиной в этом амбаре, пугало.

– Кто староста? – спросил врач низким грубым голосом. – Староста вашей группы.

Я разволновался от этого вопроса, но подбадриваемый взглядами товарищей промямлил в ответ:

– Вообще-то я, хотя какая разница.

– Хм, – снова хмыкнул мужчина. – Я осмотрел вашего больного. Приходите завтра ко мне за лекарством для него, это в соседней деревне. Я нарисую вам карту.

Из большого портфеля он достал блокнот, нарисовал в нем карандашом подробную карту, затем вырвал страницу и вложил мне в руку. Прежде чем засунуть листок в нагрудный карман, я бросил на него взгляд, но схематичная карта мало о чем мне говорила.

Я хотел расспросить этого человека, вероятно, местного врача, о состоянии нашего товарища, но в этот момент из амбара вышел староста. Поддерживая рыдающую девушку, он повел ее вверх по склону. Она плакала так отчаянно, словно ее кожу жгло по всему телу, и это заставило нас замолчать – точно безмолвный скот, не способный говорить.