Младший мальчик вдруг всхлипнул и в ужасе сел, глядя наверх. Мы и деревенские смотрели, как между его ног по земляному полу растекается моча. Мы сразу же поняли, в чем причина его внезапного ужаса. К заточенному бамбуковому копью, которое держал в правой руке высокий худой мужчина, стоявший сразу за старостой, прилипло что-то красновато-коричневое, а в полом отверстии копья застряли ошметки человеческой кишки. Мы не могли оторвать от этого взглядов. Стало сложно сдержать тошноту. Некоторые ребята скрючились из-за рвоты, раздались приглушенные хрипы. Жители деревни молча смотрели на них.

– Все здесь? – спросил староста, окинув нас суровым взглядом.

Никто не ответил. В сарае царило молчание, от рвотных стонов воздух стал тяжелым и плотным.

– Сколько человек убежало? – повторил староста.

– Если считать с момента их прихода в деревню, – ответил мужчина, чье копье постукивало о низкую поперечную балку под потолком, – не хватает двоих. Но один умер еще до того, так что остался только один.

Когда он произнес «еще до того», то понизил голос, подчеркивая гласные. Видимо, жители деревни начали убеждать себя в том, что «та история» уже закончилась, стала легендой, стихийным бедствием в прошлом. Но мы все еще жили внутри этой «истории» в настоящем. Нас затягивало в нее, сбивало с ног, и мы должны были продолжать бороться.

– Мы выкопали и сожгли трупы, которые они закопали, – сообщил другой мужчина, – вторым было тело деревенской девочки. Наверное, еще один мальчишка убежал в горы.

– Эй, вы, – сказал староста, подавшись вперед, – где он прячется? Будете молчать, мы спустим охотничьих собак. Когда они найдут его, перекусят ему глотку. Вас это устраивает?

Прикусив губу, я опустил голову. Гнев быстро погрузил меня в новую печаль, она смешалась с гневом и усилилась. Большая рука Ли с крупными костяшками пальцев нерешительно погладила меня по ноге. Это утешило немного, но глаза заволокло пленкой горьких слез, и я не видел его пальцев.

– Ты ведь знаешь об этом, не так ли? – обратился староста к мальчику помладше, губы которого дрожали от страха.

– Не знаю, – ответил он, задыхаясь. – Вчера с полудня его не было с нами. Я действительно не знаю.

– Вы грязные малолетние преступники! – заорал староста, внезапно придя в ярость. – Никогда не признаётесь. Вздумали издеваться? Мы можем свернуть ваши тощие шеи в один миг. Можем забить вас до смерти.

Мы, конечно, не собирались издеваться над жителями деревни. От ужаса у нас потели животы и подмышки. Всякий раз, когда человек с копьем, измазанным кровью и жиром, шевелился или переступал с ноги на ногу, наши сердца то заходились от стука, то почти замирали.

– Вы заслуживаете смерти за любое из преступлений, которые совершили, пока нас не было! – орал на нас староста, распахнув блестевший от слюней рот. – Вы врывались в дома и воровали еду. Более того, вы спали в них и оставляли повсюду мочу и дерьмо. Кто-то сломал инструменты. И в довершение всего вы подожгли амбар.

Он шагнул вперед и принялся раздавать пощечины испуганным мальчишкам, оказавшимся рядом. Его жесткие, толстокожие ладони быстро намокли от детских слез – слез гнева, страха и унижения.

– Кто это был? Кто посмел осквернить алтарь в моем доме? Сукины дети, выродки, кто это был?

Мне становилось страшно всякий раз, когда плотные ноги старосты приближались ко мне, но я не опускал голову, терпя пристальные взгляды стоявших за ним жителей деревни. Их взгляды были полны ярости, а из открытых ртов брызгала слюна и вырывались обвинения.

– Кто украл мою еду?

– Кто разжег костер на земляном полу моего дома?

– Кто сделал непристойные надписи на стенах моего дома и потолке гостиной?

– Вы понимаете, что мы подумали о вашем наказании? Вы, отродья. Вы понимаете, что мы собираемся сделать с теми, кто не признается?

Один из мальчиков, которого староста ткнул в плечо, встал. Его трясло.

– Я ничего не сделал, – пролепетал он. – Пожалуйста, простите меня.

Когда его свалили на пол одним ударом, встал следующий ягненок, который тоже повторил бессвязное оправдание:

– Простите меня. Мы просто не знали, что делать.

Мои товарищи вставали и умоляли один за другим, затем их сбивали с ног и пинали. Но никто не сопротивлялся. Мы были покорны, а староста еще долго бушевал и орал.

Потом он вдруг перестал кричать и раздавать удары направо-налево. Уперев руки в бока, он посмотрел на нас, покачал головой и вышел на улицу, оттеснив остальных в сторону. Мы застыли на месте. Деревенские жители тоже замерли и, казалось, ждали его возвращения. Затем несколько человек вышли, кто-то позвал их, а после этого в узком дверном проеме появилась кучка новых лиц. Ли сжался еще больше. У пришедших была бледная, более гладкая кожа, чем у жителей деревни. Они смотрели на нас бессильными взглядами и не обвиняли.

– Это твои? – спросил я, наклонившись прямо к уху Ли, но он ничего не ответил.

Я увидел, что в ухе застыл темный сгусток запекшейся крови. Затем воцарилась долгая тишина, в которой было лишь слышно, как дети сглатывают теплую чистую слюну, а деревенские тяжело переминаются с ноги на ногу. Эта тяжелая волна распространилась и на толпу людей, собравшуюся тесной кучкой у сарая и настойчиво пытающуюся заглянуть внутрь. Уставшие и одолеваемые сонливостью, мы стояли неподвижно под пристальными взглядами жителей деревни. Мы ждали.

* * *

Прошло много времени, и, наконец, вернулся староста с компанией. Мы подняли головы и больше не увидели лихорадочной ярости в его взгляде и на губах.

– Вы все хорошо подумали? – спросил он. – Подумали, какие ужасные вещи вы натворили? – Осмотрев молчащих мальчиков, он заговорил низким хитрым голосом, почти прошептав: – Что сделано, то сделано. Мы забудем об этом.

Облегчение с привкусом чего-то гадкого и липкого, в котором все равно сохранилось чувство тревоги, пыталось проникнуть внутрь. И только после этого пришло изумление. Мы были ошарашены. Один из ребят разревелся, нервно подрагивая плечами, будто напряжение его отпустило. Он даже приподнял маленький подбородок, свел грязные узкие брови и попытался улыбнуться.

– Завтра утром приедет надзиратель из вашей колонии и привезет остальных. Начнется ваша официальная эвакуация, – сообщил староста мягким голосом, при этом сурово зыркнув на нас. – Мы не будем сообщать надзирателю о ваших преступлениях. А вы ему скажете, что вели обычную жизнь с тех пор, как прибыли в эту деревню. В деревне не было эпидемии. Жители не уходили. Вот так. Так проблем у всех будет меньше. Поняли?

В моей душе внезапно захлопнулась полуоткрытая крышка. Это распространилось и на остальных. Все ребята настроились протестовать против старосты, мы твердо заняли эту позицию. Нас собирались обмануть. Нет ничего более унизительного, более глупого и бесславного, чем быть обманутыми.

– Поняли? Вы должны так сказать, – повторил он, но все молчали.

Староста почувствовал неладное в нашей безразличной реакции, когда окинул нас взглядом, его напускное спокойствие пошатнулось. Мы вернули себе прежний настрой, восстановили крепкие узы товарищества и вместо ответа на слова старосты просто расправили плечи и смотрели блестящими глазами.

– Эй, ты, ты ведь скажешь? – ткнул староста пальцем в Минами.

– И не собираюсь, – ответил Минами с усмешкой. – Нас тут заперли. Бросили и оставили посреди эпидемии. Это ведь правда.

– Верно. Вы нас бросили, – подхватил другой мальчик. Затем все вокруг него дружно закричали.

– Хватит врать.

Выведенный из себя нашей контратакой, староста вновь рассердился и дал волю своему гневу. Он размахивал руками и брызгал слюной, широко распахнув рот с почерневшими золотыми зубами.

– Вы нас недооцениваете, вам не поздоровится. Делайте, что говорю, или мы забьем вас до смерти. У нас тут полно сильных рук, чтобы скрутить вам шеи. Поняли?

Чтобы ребята не напугались и не отступили, я должен был орать громче его. Я встал, чувствуя, что от страха перед ним и его головорезами у меня плывет под ногами, широко раскрыл рот и крикнул:

– Вы нас не обманете! Мы не позволим нас обманывать! Это вы нас недооценили!

Староста открыл рот, уставился на меня и попытался что-то сказать, но я не собирался дать ему такого шанса. Я должен был продолжать кричать, чтобы не дать ему заговорить:

– Вы нас бросили здесь. Мы жили одни в деревне, в которой, вероятно, была вспышка болезни. Потом вы вернулись и заперли нас. Я не собираюсь молчать об этом. Я расскажу обо всем, что с нами сделали, и все, что мы видели. Вы закололи солдата. Я расскажу об этом его родителям и братьям. Вы выгнали меня обратно, когда я пошел к врачу и умолял проверить, что за болезнь здесь. Вы бросили детей одних в эпидемию и даже не постарались помочь. Я все расскажу. Я не собираюсь молчать.

Толстый наконечник копья нанес мне сильный удар в грудь, я упал, ударившись головой о доску, и застонал. Я не мог дышать. Во рту появился горький привкус крови, после чего она хлынула из носа. Я задрал голову вверх и отполз в угол, чтобы избежать следующего удара. Кровь из носа растекалась по коже под ушами, по шее и затекала на нижнюю рубашку. Я уже привык к побоям, поэтому кровь остановилась быстро, но страх, ползущий от живота вверх по спине, и слезы, растекающиеся по окровавленным щекам, не останавливались.

– Поняли? Не хотите получить так же, делайте, что вам говорят, – медленно и грозно произнес староста спустя мгновение. – Признайте, что здесь ничего не было и что вы ничего не видели. С завтрашнего дня вы сможете начать свою жизнь в эвакуации.

Мальчики сжались и притихли в тусклом свете, как маленькие зверьки. Они старались изо всех сил не издать ни звука. Их чувства передались и мне. Но я знал, что долго это продолжаться не сможет.

– Все, кто против того, что говорит деревня, оставайтесь сидеть, – сказал староста. – Те, кто согласен с нами, встаньте и подойдите к стене. Мы дадим вам рисовые колобки.

Крохотный росточек смятения проклюнулся и быстро разросся. Человек, державший окровавленное бамбуковое копье, вышел вперед и хриплым голосом крикнул:

– Все, кто против слов старосты, сидите здесь, я займусь вами.

Один мальчик вскочил и подошел к стене, тяжело дыша, после чего, прислонившись лбом к доскам, зарыдал, сотрясаясь всем телом. Затем и другие ребята медленно встали и со стыдом последовали за ним. Через некоторое время на моей стороне остались только Минами и Ли, который все время дрожал, склонив голову.

– Эй, вы и дальше упорствуете? – гаркнул староста, бамбуковое копье ткнулось в щеку Минами. – Хватит. Вы ничего не видели, вас тут никто не бросал.

Из уголка рассеченной губы Минами медленно текла кровь, холодная равнодушная ухмылка исказила его бледное лицо. Уклонившись от бамбукового копья, которое вновь нацелилось ему в лицо, он встал. Отвернувшись от нас, он пошел к товарищам, стоявшим у стены, и сказал:

– Я все видел. И мне было весело, когда меня здесь бросили. Промолчать об этом легко. – После этого он рявкнул, посмотрев на спины стоявших рядом мальчиков, которые дрожали, опустив головы. – Эй, ты ведь тоже голоден? Хочется пожрать риса.

– Ли, – торжествующий голос старосты разнесся по сараю. – Ты против меня решил идти?

Ли поднял на него глаза, робко пошевелил головой и забормотал, словно изо всех сил цепляясь за что-то.

– Я, – заговорил он скромно, – я остался в деревне со всеми, я решил ее охранять. Сначала думал сбежать, но потом решил, что лучше буду охранять деревню. У нас даже был праздник охоты.

– И что дальше? – перебил староста. – А? При чем тут это?

– Я…

– Если ты меня ослушаешься, – холодно произнес староста, не слушая продолжения, – ты подумал, что будет с твоим поселением? Мы можем выгнать всех вас в любой момент, хоть завтра.

Ли боролся с собой. Я видел, как на гладких бледных лицах тех, кто толпился в темном дверном проеме, появилась тревога. Но они не проронили ни слова.

– Патрульный сказал, что дезертир мог скрываться в корейском поселении. Если это так, то все жители поселения будут брошены в тюрьму. Вы не сможете вернуться без нашей помощи. Разве ты не понимаешь?

Ли убрал руку с моего колена. Затем он вдруг встал, прошел через толпу со склоненной головой и выскочил на улицу, рыдая в голос. Охваченный гневом и печалью, я смотрел, как люди из его поселения выбежали на улицу, а их место заняли жители деревни. Я остался один. Староста медленно обернулся, чтобы встретить мой яростный взгляд. Мы молча смотрели друг на друга.

– Эй, и что ты? – спросил староста. – Из-за такой ерунды ты останешься один? Жители деревни просто уехали в другое место на несколько дней. Это вы совершали плохие поступки в наше отсутствие. Но мы закроем на это глаза.

Я угрюмо молчал. Взгляды жителей деревни буравили меня. Деревенские женщины принесли рисовые шарики, разложенные по большим тарелкам, и суп в железном котелке. Ребятам раздали рис и деревянные миски с горячим супом, после чего они принялись за еду. Это была настоящая еда, питательная человеческая еда, без которой мы жили и во время долгого пребывания в колонии, и похода по деревням, и в деревне без взрослых. Это была не холодная механическая еда, оторванная от любви и повседневной жизни. Это были рисовые колобки, слепленные руками деревенских женщин, которые свободно жили на полях, лугах и улицах, и суп, который пробовали языки простых домохозяек. Ребята глотали еду, повернувшись ко мне спиной, я чувствовал, что они испытывают чувство стыда. Но мне самому было стыдно за слюну во рту, за сжимающийся желудок и за голод, от которого кровь стыла во всем теле.

Когда староста молча подошел ко мне и ткнул тарелкой с рисовыми шариками и миской прямо мне в нос, что-то, возможно, стыд, сковавший грудь, заставил мою дрожащую руку выбить тарелку из его руки. Он схватил меня и зарычал, его вывернутые толстые губы подергивались, словно в конвульсии.

– Что ты творишь, щенок, – крикнул он. – Эй, что творишь. Кем ты себя возомнил? Типы вроде тебя и не люди вовсе. Вы ублюдки, которые могут породить таких же ублюдков. Нет никакого смысла вас растить. – Он схватил меня за ворот рубашки и чуть не задушил, да и сам почти задыхался от ярости. – Таких, как ты, надо душить, пока вы еще не выросли. Раздавить, пока вы еще малы. Мы крестьяне, наше дело – вырывать плохие ростки.

По его загорелой коже струился пот, он побледнел, словно у него поднялась температура. Он дышал мне прямо в лицо тяжелым смрадом, исходившим от гниющих десен, брызгал слюной и весь дрожал. Мне показалось, что я напугал его, но вместо того, чтобы гордиться, задрожал от страха.

– Знаешь что?! – крикнул он. – Мы можем даже сбросить тебя со скалы. Никто не осудит нас, если мы убьем тебя.

Он тряхнул головой с коротко подстриженными седыми волосами и гневно крикнул:

– Кто-нибудь из вас скажет патрульному, если я его убью?

Он продолжал сдавливать мне шею, так что я откинул голову назад, а мои товарищи молчали от страха, предав меня.

– Понимаешь? Эй, теперь ты понимаешь?

Я закрыл глаза и кивнул, на ресницах застыли горькие слезы. Я слишком хорошо понимал, что меня бросили в беде. Он ослабил хватку, я сделал глубокий вдох и откашлялся, после чего наконец выпрямился. Мне не хотелось, чтобы предавшие меня мальчишки увидели те несколько слезинок, которые дрожали на сухой коже под глазами.

– Тогда тоже ешь, – велел староста.

Я отказался, покачав головой. Староста положил руки мне на плечи и посмотрел в лицо. Затем он выпрямился, подошел к кузнецу и что-то тихо сказал ему. Мне бросили мешок.

– Встань, – велел староста.

Я встал, закинув мешок на плечо. Кузнец и другие такие же крепкие мужчины, мускулистые и загорелые, покрытые грязью, окружили меня. Они протащили меня через толпу жителей, вывели на площадку перед школой и оставили там стоять и ждать. Жители деревни собрались перед сараем и смотрели на меня. Я дрожал от стужи. Снег подмерзал, стало холодно. Через некоторое время из сарая вышел староста. Широкими шагами он быстро подошел ко мне. Я напряженно ждал его.

– Эй, – сказал он. – Послушай меня.

От дурного предчувствия я задрожал.

– Мы можем убить тебя, но мы тебя спасем, – произнес он на одном дыхании и посмотрел на меня глазами, в которых горел тусклый блеск. – Сегодня ночью ты покинешь деревню и убежишь далеко-далеко. Заруби на носу, если ты пойдешь в полицию, никто не будет свидетельствовать за тебя. Тебя просто вернут в колонию и накажут за побег.

Слова старосты казались нелогичными, я плохо понимал, что он говорит. Но я кивнул, кусая губы. Кузнец и еще один мужчина подхватили меня за руки с двух сторон и практически волоком потащили вверх по мощеной дороге. До края долины мы шли молча.

Чтобы вагонетка двинулась, один из мужчин должен был управлять лебедкой, пока она не тронется с места. Поэтому мы с кузнецом залезли в вагонетку вдвоем и сидели на корточках, прижавшись друг к другу коленями. Мрачное звериное молчание повисло между нами.

Быстро запустив вагонетку, второй человек бесшумно перебежал по шпалам и забрался к нам. Когда он садился, случайно наступил своими покрытыми снегом ботинками мне на пальцы, отчего я вскрикнул. Но мужчины превратились в ночных зверей, охваченных беспокойством, и молчали, не реагируя на мои стоны. Под скрип движущейся вагонетки, я засунул грязные пальцы в рот и почувствовал на языке привкус снега, грязи и крови.

Меня собирались изгнать из деревни, в которой до этого запирали. Но и снаружи я тоже буду заперт. Я ни за что не смогу сбежать. И внутри, и снаружи меня ждали жесткие пальцы и грубые руки, чтобы раздавить и задушить.

Когда вагонетка остановилась, кузнец вышел первым, сжимая оружие, я последовал за ним. Внезапно, обнажив зубы, он набросился на меня. Я упал, железный прут просвистел мимо, задев по затылку, и ударился о землю. Я вскочил на ноги и, не разбирая дороги, побежал в темную рощу, пока железный прут не попал по мне опять. Я продолжал бежать среди темных деревьев, по лицу хлестали ветки, за ноги цеплялись ползучие лианы, кожа была изранена и истекала кровью. Я упал без сил в папоротники, глубоко в снег, а потом приподнялся на локтях и прижался горлом к мокрой холодной коре дерева, чтобы заглушить рыдания. Это все, что я могу. Но рыдания все же вырывались из перепачканных грязью губ и разносились в темном влажном воздухе, выдавая мое убежище кузнецу и остальным жителям деревни, которые где-то там внизу бегали и искали меня, перекрикиваясь друг с другом, подстегиваемые жаждой крови. Чтобы заглушить рыдания, я широко открыл рот, словно пес, и почти задыхался. Я вглядывался в темный ночной воздух, смотрел, не наступают ли люди, и готовился к бою, сжимая в замерзших кулаках камни.

Я не знал, что мне делать, чтобы убежать через ночной лес, спасаясь от жестоких жителей деревни, как избежать беды. Я даже не знал, хватит ли у меня сил бежать дальше. Я был всего лишь ребенком, уставшим, безумно злым, плачущим, дрожащим от холода и голода. Внезапно подул ветер, я услышал шаги людей, которые становились все ближе. Я стиснул зубы, встал и побежал среди еще более темных веток дальше – в еще более темную траву.