Вновь пришёл день. Он не предвещал ничего хорошего. За окном моросил лёгкий дождик, серый, размазывающий остатки летней пыли по оконным стёклам. Ветер в надрывных порывах срывал пожелтевшие листья, а дорога раскисала на глазах. Придётся плестись по мылкой глине до самых Расторопок, где дорогу устилает старый булыжник времён эпохи Буйных заморочек. Бабушка, как обычно, суетилась у плиты, мама собиралась на улов, помогать рыбакам. Хорошая у неё работа, хоть и тяжёлая. Крыня мечтал, что когда станет большим, то обязательно пойдёт в рыбаки, будет носить тяжёлую рыбацкую робу, сильно пропахшую рыбой, большую парусиновую шляпу и громадную трубку, дымящую как пароход. Но это было так далеко в будущем, что оно, будущее, казалось нереальной дымкой над глюкнутыми болотами.

Наконец бабушка вытащила из духовки большой казан, открыла его, и на них пахнуло чудесным горохово-бобовым супом с копчёностями. Любимый суп Крыни, но сегодня ему было не до него. Страшные предчувствия в предвкушении ужасного дня буравили весь его организм, было только одно желание – зарыться в кучу прелых листьев, всё это полить жидкой глиной, а сверху посадить цветущий топинамбур. И чтоб никто никогда не смог бы его найти. Вот была бы благодать…

− Хватит пялиться в стол, − громкий голос деда прервал мечтания Крыни, − возьми ложку и поковыряй в тарелке, там ведь суп, а не огрызки от хвостов пасмурных мышей.

− Какие мыши, чистокровные свиные копчёности! − возмутилась бабушка.

− Я про то и говорю, − смиренно подтвердил дедушка. После вчерашнего он ещё до конца не пришёл в себя, хотя отсвечивал уже только слабым фиолетовым с лёгким сиреневым проскоком в глазах.

− А горох и фасоль с нашей грядки наваристые и злачные. Грех от такой похлёбки нос воротить, − не унималась бабушка.

− Бабуля, никто ничего не воротит, просто после вчерашнего дня мы все немного не в тарелке, − заступилась мама.

− Эх, всякое бывает в жизни, но это не повод отворачиваться от съестного, − бабушка немного успокоилась. − Да, я сегодняшнему деду не доверяю, поэтому мы в школярий пойдём все вместе.

− Мне же на работу! − воскликнула мама.

− Я не про тебя, я про себя, деда и Крыню. Малыш пока ещё маловат, поэтому на первых порах его надо водить в школярий, а дед сегодня как на сносях, еле ходит.

− Что значит еле ходит, я всё равно пойду и провожу сваво внука в этот расхлебрярий.

− Следи за словами! Мало того, что ты за столом, так ещё внука учишь всякой пропасти, − сердилась бабушка.

− В школярии его научат ещё не тому, − защищался дед.

− То школярий, а то старая охлобыста, − не унималась бабуля. − А ты, внучек, слушай вполуха, ешь за обе щёки, тебе сегодня целый день сидеть на производстве.

− И что они там будут производить? − усмехнулся дед. – Дырки в штанах?

− Мозги! − резко ответила она.

− Мне пора, − спокойно сказала мама, поцеловала малыша в щёку, встала из-за стола.− Всё будет хорошо, не слюнявься, через неделю сам проситься в школярий будешь.

Крыня лишь вздохнул, тоскливо посмотрел на неё, но ничего не ответил.

− Мы тоже скоро пойдём, − умиротворённо заявила бабушка.

После ухода мамы на Крыню натянули прозрачный дождевик, пятнистый берет первоклашки и повели по слизкой дороге. Ботинки скользили, чавкали, пытаясь слететь с ног. Было тяжело идти не только Крыне, но и деду с бабкой. Они кряхтели, не произнося ни слова, что было очень странным, ощущалась надвигающаяся гроза очередной ссоры.

«Лишь бы спокойно дойти до школярия, − думал Крындля. − Если они разругаются на полдороге, то мы наверняка опоздаем, тогда я получу по полной от преподавателя словесности».

Однако на удивление малыша дед с бабкой стойко преодолевали кисельную дорогу, и оба обрадовались как малыши, когда вышли на Расторопок, где принялись помогать друг другу счищать налипшую грязь с обуви. Крыня давно не видел их такими заботливыми и счастливыми. Видимо, какие-то воспоминания нахлынули на стариков. Дед Храпень постоянно подмигивал бабушке, а она, как первоклашка, краснела и смущённо улыбалась. Вокруг к Расторопку жались цветастые дома долговязов, тонущие в палисадниках скрыжьи хибарки и торчащие одинокими кирпичными столбами многоквартирные колонии гичах. Вскоре Расоторопок совсем расширился и превратился в просторный проспект, упирающийся в массивные колонны мэрии и серый угол школярия. Неожиданно малыш Крыня почувствовал странное бурление в животе, до того сильное, что присел на корточки и уронил мешочек с бутербродами. Флуша испугалась, замахала руками, запричитала:

− Что с тобой? Заболел?

− Это у него от страха, − мрачно заметил дед.

− Очень режет, хочется на горшок, − уныло промямлил Крыня.

− Я же говорю от страха, − ухмыльнулся дед, − медвежья болезнь.

− Что ещё за медвежья болезнь? − не поняла бабушка.

− Наверное, это гороховая похлёбка заиграла, у меня уже было такое раньше, − просипел Крыня.

− Обычное дело, − мрачно согласился дед.

− Ничего обычного, − рассердилась бабушка, − продукты были свежими, бурление в животе от чего-то другого.

− Да какая разница, − громко заявил дед, − он сейчас в полную обделается.

− Не говори глупостей! − Бабушка приподняла за подмышки Крыню и ласково сказала: − Давай, малышок, крепись, вон и школярий уже видно, ещё немного – и мы в нём, а там и горшок и пирожок.

− Ему ещё пирожка не хватало, − буркнул дед.

− Не бухти, помоги лучше.

Они осторожно подхватили обессиленного Крыню и поволокли по проспекту. Вокруг спешили ученики, многие из них сразу узнали вчерашнего героя. Все шептались, хихикали, показывали пальцем. По краю проспекта прошагал старшеклассник Обормот и громко на всю улицу заявил, что, мол, эта семейка со своей крысятиной придумали очередной фокус, и он сегодня надеется повеселиться от души. Однако ни Крыня, а уж тем более дед с бабкой не обращали внимания на проходящих.

− Стойте, стойте, − пропищал Крындля, − всё, поздно, дальше идти не могу.

− Как так поздно? – всплеснула руками бабушка.

− Наложил, − обречённо, с расстановкой, констатировал дед, звонко хлопнув себя по лысине.

− Ещё нет, − покачал головой Крыня, − но идти не могу.

− Если не можешь, тогда наложишь, − сказал дед и с новой силой поволок его по улице вместе с бабкой. В школярный туалет они влетели с дедом, оставив бабку на пороге.

− Не женское это место, − отрезал дед, властно закрывая дверь перед её носом.

У Крыни откуда-то появились силы, он шустро вскочил на белоснежный горшок и с облегчением вздохнул. Дед же заглядывал в соседние кабинки, дёргал за верёвки, с глубочайшим вниманием настройщиков роялей слушал шум спускаемой воды. А когда Крыня, бледный, опустошённый, с дрожащими ногами, вышел из своей кабинки, то он с непонятным восторгом заявил:

− Хорошее устройство для механиков.

− А как для остальных? Им не надо? − тихо спросил Крыня.

− Не поймут, не доросли. − Дед важно скривил губы. В это время зазвенел звонок, и они кинулись в коридор.

Казалось, целую вечность бабка с дедом искали его класс, поссорились в труху, пока не наткнулись на дежурного старосту этажа. Тот без лишних разговоров взял за шиворот Крыню и затолкал в ближайшую дверь. На пороге бедный Крыня уронил свой старый портфель из сапожных обрезков, из него посыпались разноцветные карандаши, пенал, чернильница, а пара учебников непослушными птицами распластались на полу.

Учителем словесности была маленькая женщина из рода чих по имени Возвыщенность («Странное имя для такой малышки» − пространное замечание дедушки). Неожиданно для всех оказалось, что в столь маленьком тельце учительницы сконцентрирована колоссальная энергия злости и желчи, поэтому её прозвали Клюкой. Учительница не спеша подошла к Крыне, остановилась перед ним и вопросительно склонила голову, сложив губы в волнистую гармошку пляжников. Некоторое время она смотрела на пыхтящего малыша, а потом обратилась к классу:

− Никто не знает, откуда свалилось это барсуковое сало?

Класс дружно засмеялся, но вмиг осёкся и замолчал, когда Клюка гневно зыркнула на всех и по отдельности на каждого. Затем вновь повернулась к Крыне, осмотрела его растрёпанную фигурку и снисходительно повелела:

− Можешь идти на своё место, потом разберёмся.

Крыня попытался быстро пройти за парту, как вдруг понял, что не знает своего места, поэтому он замер среди рядов и стал крутить головой.

− А теперь он изображает из себя мельницу, − констатировала учительница.

− Не-ет, − робко промямлил Крыня, − я не знаю, где моё место.

− Странно, − скосилась на него Клюка, − мне почему-то показалось, что я знаю: оно в углу за книжным шкафом.

Крыня неуверенно попятился в сторону шкафа под смешки одноклассников, а учительница уже громко поторопила его:

− Быстро, ты мешаешь мне и своим друзьям. А вы, друзья и подружки, − она повернулась к классу, подбоченилась и твёрдо с расстановкой произнесла: − Вы запомните, что место опоздавших будет за шкафом.

В полнейшей тишине Крыня последовал в указанное место, где и провёл остаток урока. После звонка, когда ребятишки шумной гурьбой вывалили в коридор, учительница взяла его за руку и молча подвела к третьей парте, где на краю скамьи, у окна, притулилась маленькая девочка из панцирей, с головой, усыпанной мелкими разноцветными бантиками.

− Будешь сидеть с ней, и только попробуй задирать её. Тогда я тебя пропишу за шкафом до конца учебного года, − сердито предупредила его Клюка.

Малыш присел на скамью, положил свой портфель на колени и уставился в парту. Он сидел неподвижно, мрачно рассматривал дешёвую зеленовато-бурую краску на парте, трещинки в досках и проступающие буквы надписей, ранее вырезанных нерадивыми учениками (или просто неслухами).

− Тебя как зовут? − спокойно спросила девочка.

− Кры-Крындля, − икнул малыш.

− А меня Клия, − засмущалась девочка.

− Очень, − ответил ей Крыня.

− Что очень? − ещё больше засмущалась девочка.

− Красиво, − просто вымолвил Крыня, густо покраснев.

− А ты хороший, − хихикнула она, кокетливо поправила лиловый бантик на косичке и отвернулась к окну.

Не успел Крыня ей возразить, как зазвенел звонок, в класс бурной лавиной вбежали ученики. А дальше пошли уроки, и даже было интересно, особенно на третьем, когда к ним пришёл учитель истории, бывший брандмейстер полковой администрации, бравый солдат по имени Хмель. Он радостно оглядел первачей, как он их сразу назвал, и, дёргая себя за ус, стал рассказывать про двухсотлетнюю войну Прошлогодних листьев. Рассказывал он интересно, в лицах, словно в те давние времена он сам участвовал в каждой битве и даже беседовал с известными полководцами, сидел с ними в шатрах у полевых карт.

К окончанию всех уроков у Крыни даже поднялось настроение, но когда он вышел в коридор, таща за собой свой портфель, то наткнулся на Обормота и его прихлебателей.

− А вот наша знаменитость, истинная крысятина, − кивнул на него Обормот и небрежно пнул его портфель. Все засмеялись, принялись дёргать Крыню за пиджачок, толкать, пинать и выказывать другие знаки внимания. Пока не подошла маленькая Клия. Она глянула на веселящуюся толпу переростков и спокойно сказала, обращаясь через плечо к Обормоту:

− Если Об не остановит своих обмылков, то им всем придётся иметь дело со мной, − чем вызвала ещё большее веселье, а Крыня даже подумал, что ему и так уже прилично досталось, а из-за неё ещё больше прилетит от этих разгильдяев. Но неожиданно Обормот прикрикнул на свою свору и Крыню оставили в покое.

− Если они ещё раз к тебе привяжутся, скажи мне, − наставительно произнесла Клия, потом улыбнулась и пошла по коридору. Крыня в недоумении смотрел вслед маленькой, худенькой, словно тростиночка, девочке и уже ничего не мог понять в этой жизни.