Следующий день обещал быть счастливым. Солнце щедро прогревало пригорки, первая желтизна лёгкой акварельной побежалостью проступала в кронах деревьев, кисловатая прелость тёмных логов сдабривалась доброй порцией тёплых грибных запахов, рваные куски туманов ажурными покрывалами вытягивались со склонов на пролегающие дороги. В общем, утро удалось, но настроение Крындли никак не настраивалось на радужные ноты, а обречённо падало на дно безумных колодцев печали, наполняясь страхом и тревожностью предстоящего дня.

В это утро семейство ротанов было возбуждено до высочайших пределов терпения, шумно собиралось и готовило к школярию своего любимца. Сборы сопровождались бестолковой суетой, неумелыми подбадриваниями и постоянным поправлением воротника пурпурной рубашки в ежовый горошек. Перед выходом Крыня думал, что воротник этой злосчастной рубашки подобен угрюмой змее, пятнистый берет первоклассника напоминал прокисший мухомор, а он сам был вылитым взъерошенным мышонком в этом ненавистном наряде. Родственники тоже были на высоте. Мама – в чудесном плюшевом платье с громадным вырезом на спине, переплетённой многочисленными верёвочками, из-за чего её спина походила на неуклюжую корзину для газет. Бабушка – в строгом костюме придворных горничных (она когда-то мечтала о шумной дворцовой карьере, но ох уж этот дедушка!..).

А дед превзошёл всех в одежде и изысканных манерах. Последние выражались в том, что он после пробы своего напитка беспрерывно икал и постоянно кланялся. Грудь деда украшал громадный шёлковый бант (оторвал его от праздничного платья бабушки), напоминающий непомерный маковый цветок, в петлицу вместо любимой крапчатой гвоздики он затолкал велосипедный звонок. В довершение всего он был в шортах и высоких болотных сапогах.

− Какой ужас! − воскликнула бабушка, когда увидела деда. − Ты позор всего нашего семейства, грязное пятно на роду славных ротанов.

− Кто бы говорил… Ик! − Дед галантно поклонился и достал носом до голенищ своих расчудесных дырявых сапог.

− Немедленно сними мой праздничный бант! Ты его оторвал от новогоднего платья! И перестань в него сморкаться, − возмущалась бабушка.

− Как будто это в первый раз, − парировал дедушка, икая, сморкаясь и кланяясь.

− Что в первый раз?

− Первый раз в первый класс! − неожиданно громко запел дед и твёрдо зашагал в сторону школярия с целеустремлённостью пёстрой цапли, заглотившей свежую порцию головастиков.

− Шуша, сделаем вид, будто мы не знаем этого хама, − капризным голосом заявила бабушка.

− Ой, да не смешите прилегающих существ, − засмеялась мама, поёжившись в непривычном для неё наряде.

Они вышли на большую торговую дорогу, по которой тянулись вереницы школьников с родственниками разных возрастов, пород и родов. Впереди дружно шагали домовые и полевые, распевая незатейливую ухарскую песню, выбивая лаптями кучерявую пыль на обочине. За ними цепочкой тянулись их отпрыски: домовята, три мальчика-погодки. Дальше плелась мерцающая стайка девочек-семеряшек из лиловых ведьмачек в бледно-голубоватых беретиках, отчего они были похожи на небольшую группу грибов-поганок (можно сразу догадаться, что девочек первоклашек так и звали). Мамаша, ведьмачка Синюха Привередливая, приодела своих девочек в чудесные водорослевые платьица. Сама же она была как сдобная булка, обильно присыпанная светящейся пудрой из болотных гнилушек, потная, с бурно подведёнными сажей бровями. За ними шествовала степенная пара долговязов, а по дороге строгими гусынями вышагивало многочисленное их потомство. Дородная требуха Китовый Ус нежно вела за руку какого-то дохлика, которого называла «мой сыночек». За ней, пытаясь выглядеть чинным гражданином, то припрыгивая, то размеренно шагая, двигался панцирь Кетмень в сбитой набок шляпе каменистых певчих. Панцирь и требуха почему-то одели своего конопатого первоклашку в песцовую шубку. Мех и мухоморный берет вызывали многочисленные замечания проходящей публики, но под строгим взглядом Уса все невольно пялились себе под ноги, словно искали оброненные булавки среди дорожных камешков. Одна группа скрыг ехала на восьмиколёсном семейном велосипеде. Папаша, тужась и смачно бранясь, крутил педали, дородная мамаша указывала, куда ехать, а трое пацанчиков в обширной корзине втихаря стреляли в девчонок вишнёвыми косточками из небольших рогаток.

На школярном дворе мэр Зудяка, тряся животом с цепью сталистого оттенка, нервно топтался вокруг трибуны, украшенной большим количеством флагов и фляжек в цветастых оплётках (по числу родов и пород, живущих в округе). Директор школярия долговяз Змыдень в строгом коричневом галстуке, в такой же рубашке и костюме выглядел на все двести (любимая его поговорка). К нему подошёл известный композитор хлунни Хряк, почему-то с большим барабаном. Как потом оказалось, он не собирался на нём играть, это просто подарок школярию.

Дед Крыни подошёл к семейству, которое было на велосипеде, строго заметив:

− Звоночек-то не по назначению висит.

− Кто тебе такое сказал? − тяжело дыша, спросил скрыга Мотняй. У него от кручения педалей даже на усах соль выступила.

− Я сказал, − кивнул головой дед и, громко дунув в свой мак-галстук, предложил: − Вот звякни в свой звонок.

Мотняй недоумённо дернул блестящую лапку звонка, тот нервно выдал короткий перезвон.

− Одна трухлявость да протёртая трензявость, − таинственно вздохнул седолысый Храпень, затем повернулся к собравшимся любопытствующим существам и торжественно провозгласил: − Видите, ничего не произошло, а почему? Да потому, что без назначения и зачинания. А вот попробуй дёрнуть мой! − строго указал дед на петлицу в пиджаке, где повис ржавый звонок от детского велосипеда.

Мотняй вспотел ещё больше, обтёр руку о штанину, почмокал губами, дёрнул за облупленную лапку. Звонок не смог издать нужной чистоты звука, а лишь застенчиво и ржаво крякнул, но у деда внезапно в руках появилась маленькая фляжка с горячительным напитком. Он поднял её и солидно произнёс:

− Когда по назначению, тогда и душа радуется, потому что первостепенные зачинания радуют. Пробуйте, − он пустил фляжку по кругу под одобрительные восклицания мужского населения. Женское пока молчало, пытаясь перехватить инициативу, попробовать средство деда или осудить пьянство в случае преждевременного опустошения фляжки. Да, с этого года многие стали в петлице носить велосипедный звонок. А что, всё правильно: пространство звуком наполняет, душу веселит, в глаз пробегающим искру вселяет – в общем, одна бодрость на всю дорогу.

Когда все выстроились согласно рангам и классам, на середину школярной площади вышел директор и степенно качнул головой. Как по мановению волшебной палочки все замолчали. В это время мэр важно стал подниматься на трибуну. Кстати, он всегда говорил, что когда идёшь на трибуну, нельзя торопиться, потеряешь уважение, а ведь известно, что без уважения это уже не мэр, а тряпка для стирания сажи. Неожиданно, расталкивая школярщиков и их родителей, вышел трактирщик, гигантский дождевой червь Граф. Он осторожно, бережно держа на вытянутых руках консервную банку, приблизился к директору. Все затаились, пытаясь услышать, о чём говорит Граф, но тот бурчал басовито, но неразборчиво. Однако слова директора услышали все, некоторым даже показалось, что он обращался к широкому окружению, хоть отвечал трактирщику:

− Помилуйте, милейший, они совсем ещё малыши, у нас же тут не ясли.

− Бу-у-бу, − ещё больше смущаясь, забубнил Граф.

− Ну мало ли, что это чудесные дождевые червята, пусть подрастут, а так не ровен час кто-нибудь их на рыбалку возьмёт, − развёл руками Змыдень, − а нам за них отвечать.

Граф вздохнул и понуро поплёлся на край площади, в это время над трибуной показалась голова мэра. Он важно окинул всех присутствующих и, как беговая лошадь на рысях, приступил к оглашению речи.

− Уважаемые школярята, а также их не менее уважаемые родители… Сегодня у нас и у некоторых из вас важный день в жизни, а у отдельных особей даже строгий, можно сказать – режимный. Нет, нет я не оговорился, с сегодняшнего дня вы будете жить по жёсткому расписанию, ходить по предписанию, куда укажут преподаватели или их замещающие стрелки-указатели. Установленный режим школярия будет для вас путеводной звездой жизни. Вас и особенно нас это обстоятельство будет очень радовать. Ведь как здорово, что скоро начнётся урок, этот мыслительный процесс познания мира. Ваши благородные учителя вас поведут по неведомым тропкам, будут толкать и приглядывать, чтобы кто-нибудь ненароком не заблудился и не выперся на городскую клумбу, особенно на велосипеде. Вы будете жить в таком прекрасном здании школярия, который на время обучения станет для вас домом. А вот каким, это, конечно, вам решать, за правильностью ответа мы уж приглядим. А сейчас, прежде чем мы войдём в это благоговейное здание, по вековой традиции первоклассники радостно крикнут: «Здравствуй, солнечный дом!» Так сказать, огласят на всю округу, что бесшабашному лету наконец пришёл конец. Но сегодня наши известные земляки скрыга Тяй и ротан Пупырь подарили школярию почти что волшебный микрофон без проводов. В него можно говорить, орать, шептать, даже издавать потусторонние звуки – он их усилит. Поэтому мы сможем услышать любой голос, даже самого маленького первоклашки, а мы все его подхватим и дружно поддержим, то есть провозгласим начало учебного года! После чего немного прогорланим весёлое «Ура!». А потом стройными колоннами двинемся по указаниям.

После слов мэра директор школярия, нахмурившись и опустив голову, словно бык на вечеринке, двинулся в сторону первоклашек. Не доходя нескольких метров, он остановился, на мгновение замер, затем, выбрав себе жертву, нацелился на неё шариком микрофона и, не отрываясь, пристально буравя глазами, решительно зашагал к ней. На беду маленького Крындли, директор подошёл именно к нему, сунул в нос микрофон и скрипуче сказал:

− Ну, первач, начинай своё восшествие, пока ноги не скосили.

Малыш в испуге отпрянул от микрофона, но почувствовал дружную стену за своей спиной таких же обречённых первоклашек, не желающих участвовать в этом мероприятии.

− Не робей, − требовательно заявил директор. − Ну: «Здравствуй… солнечный… дом». Проще пареной репы, давай…

− Здравствуй со… со… с… − заикаясь, робко начал малыш, но Змыдень его оборвал:

− Я понимаю, что эта штука может усилить звук, но его надо всё-таки издать, это тебе не воздух портить за обеденным столом. Растеребись, очнись от икоты, смелее приступай!

Вокруг лениво засмеялись, отчего малыш совсем потерялся в смущении, но директор был неумолим. Он взял ротана за шиворот, слегка приподнял и чуть тряхнул. Крындля неожиданно для себя провалился в свой куцый пиджак, а когда выбрался, был похож на взлохмаченную болонку, и тогда, как в тумане, ухватился за микрофон и громко, срываясь на визг, крикнул:

− Здравствуй, сумасшедший дом!

Над площадью повисла тяжёлая тишина. Директор в испуге отдёрнул микрофон от малыша, с подозрением перевернул его, с удивлением потряс. Мэр, словно большая квочка, пытался продолжить речь, но тут школярную тишину разорвало грохотом смеха, шумом аплодисментов, весёлых задорных выкриков. В одно мгновение Крыня стал знаменитостью, хотя ох как он этого не хотел. Плоды своей популярности он ощутил через несколько минут, когда директор неистово бегал по площади, пытаясь остановить гомерический смех. Змыдень яростно рычал, изредка извлекая из себя вереницу слов, из которых становилось ясно, что это какая-то крысятина, а не первый учебный день. Обессиленный мэр сидел на ступеньках трибуны, утирался платком, хватаясь за бумажное сердце, почему-то висевшее на трибуне. А школяры с преподавателями радостно разбредались по классам. Дед блажил в окружении своих старых и новых знакомых, что это его внук и он ещё задаст перцу этим… только непонятно, каким этим? Заместитель директора, куценогий хлунни Долгопёр, отчитывал маму Крындли и его бабушку. Наконец страсти немного улеглись и первоклашек повели в классы. И вдруг со второго этажа высунулась разбойничья голова одного из старшеклассников, панциря по кличке Обормот, и он, радостно тыча толстым пальцем в сторону Крындли, заблажил:

− Вот она, наша крысятина!

Малыш Крыня шёл по мрачному коридору, по щекам текли слёзы, и он думал, что не случайно ошибся, всё так и есть. Школярий настоящий сумасшедший дом, настоящая крысятина! А может, тот переросток имел ввиду его?