Потом по прошествии многих лет Крыня не раз вспоминал события этих светлых весенних дней. Ведь надо же, каким вихрем в их жизнь ворвался маленький чих Фу. И не просто ворвался, а направил событийное течение в другое русло, с берегами, раскрашенными его фантазией, да и они, отчаянные первачи, сами потянулись к нему и потом даже не могли представить, что раньше чиха не было в их классе. Хотя вначале Клия немного ворчала, но незаметно для себя тоже приняла чиха. А уж долговяз Зумятица вообще превратился в неизменный придаток Фу. Мало того, под действием их нового друга у долговяза открылся удивительный талант сказочника. До этого многие считали его болтуном, шумным, громоздким, весёлым, но как-то раз чих предложил ему сначала написать придуманные истории, а уж потом рассказывать. Зумятица слегка опешил, долго сопел, потел, а потом поинтересовался, мол, кому нужна такая неразбериха с макулатурой, на что чих невозмутимо ответил:

− Для будущего. Ты когда рассказываешь, мы смеёмся, радуемся, но твои сказки остаются только у нас в голове. А время их стирает. Вспомни, как вчера Крыня пытался передать историю, придуманную тобой ещё зимой, только не смог, часть забыл. Вы потом все добавляли по кусочку, а ты сам вообще смотрел на них удивлённо, будто это не твоя сказка.

− Хорошо, − смирился Зумятица, − как-нибудь попробую, но не сейчас.

− Почему? − улыбнулся чих.

− Стесняюсь.

− Кого?

− Наверное, себя, а с бумагой у меня всегда трудности, я толком ни одно сочинение написать не могу. И буквы у меня всегда выходят корявыми.

− Это потому, что тебе задают рамки, загоняют, как норовистого коня, в тесное стойло. Тебе нужен простор, не бойся себя, беги.

−Куда? − отчаянно крикнул долговяз, ему уже порядком надоел этот разговор.

− Куда хочешь, куда тянет, сел и пиши про всё, что в голову лезет, не думай, как тебя оценят. Беги на все четыре стороны! − Фу не собирался оставлять его в покое.

− Задал ты мне задачку, даже не знаю, что сказать.

− Ничего не говори. Как засвербит внутри, беги к столу, записывай, а лучше каждый день садись у открытого окна, бери лист бумаги, авторучку. Сам знаю, когда кисти в руки беру, будто другим становлюсь. Главное, не останавливаться.

− Тебе хорошо, ты талант, а я кто? Так, болтливая мелочь.

Чих вздохнул, укоризненно посмотрел на долговяза, на этом их разговор вроде закончился. Но вот однажды Клюка предложила написать сочинение на любую тему, обязательно нечто необычное, сказочное, а может, вообще запредельное.

− Не бойтесь себя, попробуйте взлететь, увидеть мир другими глазами, не впадайте в сонливость, словно олухи на сеновале, оторвитесь от нашей реальности, прорвитесь в запределье. − Она развела руками и стала сама похожа на птицу, слегка двигающую крыльями. Крыня даже подумал, что она сейчас вылитый коршун в небе – он также высматривает свою добычу, паря над лугами. А учительница прикрыла глаза и медленно добавила, растягивая слова, будто подчиняясь настоящему полёту хищника: − Сочинение будете писать дома, завтра сдадите, сегодня я вас отпускаю пораньше. Теперь брысь в свои тёплые норы, приступайте к разгрызанию карандашей и ручек. Надеюсь, любители перьев не выпьют много чернил.

Ребятне понравилась последняя шутка, они развеселились, стали быстро собираться, потом кинулись к дверям, толкаясь и крича. Когда все разбежались, учительница медленно опустила руки, выдохнула и, глянув в окно, счастливо сказала:

− Всё-таки из этого барсучьего сала получится толк, − легко рассмеялась и пошла к своему столу, где высилась стопка тетрадей.

Школяры-первачи высыпали во двор и уже собрались было идти в парк, как долговяз громко заявил, что он не пойдёт: надо домашку делать, да и вообще, ему сочинения с трудом даются. Его слова, как холодный душ, окатили окружающих, весёлое возбуждение сдулось до размеров пустого воздушного шарика, все стали расходиться. Вскоре во дворе остались четверо: дохлик Зеня, Клия, Крыня и Фу. Неожиданно оказалось, что чих без долговяза становится вялым, больше смахивающим на прошлогодний баклажан. Фу опустил плечи, попыхтел, поправил ранец и пошёл в сторону дома, бросив на прощание:

− Пожалуй, Зумятица прав, я тоже пойду, мне ещё наброски нужно закончить, потом сочинение написать.

Зеня возмутился, в сердцах пнул консервную банку, но, посмотрев на уходящего чиха, заявил:

− Странно, сегодня все как варёные тараканы, что на вас нашло? Не знаю, наверное, я тоже пойду, а то, глядя на вас, меня что-нибудь торкнет в пузо, буду потом неделю чесаться.

Он вприпрыжку двинул в сторону своего дома. А Крыня взял ранец Клии, и они побрели по тропинке. Шли тихо, не спеша, роняя редкие слова. Было уютно, необычно спокойно, так они и добрели до свёртка, где всегда прощались. Он отдал ей ранец, дёрнул её за рукав куртки. Она, по обыкновению, улыбнулась и ответила:

− До завтра.

В её словах была бездна теплоты, а в глазах таилась лукавинка. У малыша щемило сердце, он с трудом сдерживался, чтобы не пуститься в пляс или не запрыгнуть на дерево.

На следующий день первым уроком была математика, и не успел в класс войти учитель, старый сухоморный ведьмачок по имени Суши Вёсла, как влетела Клюка. Она была в сверхмодной кофточке зеленушного окраса, раскрасневшаяся, необычно шумная:

− Испугались, гусиные огузки? Не ждали моего появления? Только не говорите вслух, что я ваша любимая и вовсе не скверная. Сегодня я вам докажу обратное. − Она подбоченилась и, скосив взгляд на Мымзу Конопатую, задорно спросила: − Как тебе моя новая кофточка?

Мымза смогла лишь выдавить из себя «ох», а вместо неё ответили лиловые ведьмачки, хором прокричав нечто восторженное.

− То-то же, − усмехнулась учительница, − это вам не пиявок таскать на обед, могу дать погонять.

После этих слов Мымза вообще превратилась в замороженную селёдку на прилавке, с такими же выпученными глазами, открытым ртом; остальные затаили дыхание, ожидая, что ответит скрыга, но Клюка не стала ожидать её ответа, а, довольная собой, строго добавила:

− Насколько я знаю, мой урок третий, поэтому шустро сдали мне свои сочинения, у меня свободная пара, успею проверить и натолкать в журнал тесную толпу двоек. Синюха за дежурного, быстро встал, подобрался, собрал опусы, я жду.

В это время в класс зашелестел учитель математики Суши Вёсла, его большие роговые очки с громадными стёклами слегка приподнялись, он прижал подбородком свой портфель, открыл его, долго копался, пока не достал замусоленный листок. Тщательно его осмотрел, некоторым даже показалось, что он его понюхал, даже откусил краешек, потом поднял голову и скрипуче обратился к Клюке:

− Уважаемая коллега, мне кажется, что сегодня вторник.

− Неужели?! − воскликнула Клюка, и сухоморный ведьмачок покраснел, но, спохватившись, суетливо пояснил, тряся головой:

− Да-да, вторник, в этот день у меня первый урок.

− Что ж, почтенный Суши Вёсла, я не буду оспаривать ваше право, позвольте мне удалиться. − Она церемонно поклонилась, забрала тетради, которые принёс толстопуз, развернулась и, оставив ароматный шлейф духов «Мечта первоцветов», скрылась за дверью. Математик недоумённо посмотрел ей в след, шумно втянул в себя воздух, мечтательно проронив: «Бывают же…» – и поплёлся к столу.

Как прошли первые уроки, никто толком не заметил. Нудные математические примеры по подсчёту перезрелых тыкв и невесть куда сбежавшей воды из бассейна плавно перешли в рисование, один из любимых уроков школяров, но и он не внёс ни радости, ни оживления. Сколько бы ни прыгала среди парт учительница Кудря, она так и не смогла вывести класс из мрачной задумчивости. Особенно её поразил долговяз – тот стал похож на старую кондитерскую крысу, объевшуюся карамельными этикетками. Мымза также никак не могла прийти в себя после беседы с Клюкой. На перемене вокруг её парты клубились лиловые ведьмачки, пытаясь дать совет, отчего Мымза совсем впала в некую пространную яму. Крутила глазами без объяснений и звуков. В конце концов её оставили в покое. И вот наступил третий урок. Конечно, мало кто бы признался себе и окружающим, но его ждали с нетерпением и доброй осьмушкой страха. Прозвенел звонок, в класс вошла Клюка, её настроение разительно отличалось от утреннего. Было ясно: с ней произошло что-то таинственное, необъяснимое. Её движения, обычно порывистые, стали плавными, говорила она неторопливо, постоянно прерываясь, словно подыскивала нужные слова.

− Вы меня приятно удивили, − она осторожно положила тетради на стол и погладила их, − некоторые даже потрясли. Как это вам ни покажется странным, но я всем поставила за сочинение по пятёрке, хотя у многих хромала грамматика и постоянно проседала орфография. В этот раз я решила на них не обращать внимание. Так что мои поздравления!

В классе некоторое время подавленно молчали, пока дохлик Зеня не уточнил:

− Вы хотите сказать, что мы молодцы?

− В точку попал, стрелок ты наш.

− Тогда почему наша сыромясная толпа молчит? − Он вскочил на скамейку парты и обратился к классу: − Давайте возрадуемся и отметим это событие трёхкратным ура!

Мощное дружное «Ура!» обрушилось на учительницу и на портреты великих писателей, развешенные по стенам. В шкафу зазвенел хрусталь. Клюка замахала руками, пытаясь перекричать класс:

− Вы что, барсучье сало? Меня выгонят не только в три шеи, а раз в пятнадцать больше. Тоже мне, атака на Слоновьих буграх.

В классе перестали орать, но угомониться никак не могли. Тогда учительница подняла руку, сложила пальцы щепоткой, изображая голову гуся, и что-то стала говорить. Ребятишки вмиг умолкли, с интересом поглядывая на учительницу, а она с облегчением тихо произнесла:

− Так-то лучше… – Учительница немного помедлила и продолжила: − Но больше всех меня удивил, мало того… почти раздавил, так это долговяз Зумятица.

− Опа! − кто-то воскликнул, не удержавшись.

− Да-да, наш Зумятица написал самое лучшее сочинение… нет, не сочинение, а настоящее литературное произведение. Признаюсь, я не удержалась и прочитала его творение в учительской. Даже наш директор по достоинству оценил, а уж трудовик Дениска Бычий Глаз, вернее наш поэт Дениска, вообще был в восторге и решил опубликовать твоё сочинение в литературной газете «Хапливок» к празднику Солнечные Опилки. Конечно, если ты согласишься.

− Он согласен, − за него быстро ответил Зеня.

− Вот здорово! − захлопал в ладоши чих.

− Теперь я предлагаю вам всем послушать это сочинение, правда, я не знаю, как его назвать: то ли сказкой, то ли рассказом, похожим на чудесную новеллу. − Учительница взяла тетрадь из стопки, раскрыла её, прокашлялась и стала читать:

Рыжая Сказка,

так называется это произведение

Забытая история извернулась в тугое кольцо, словно змея, затаилась в кустах и ждала своего рассказчика. Время тогда было сумеречное, ватное, податливое, и его течение было неровным, с придыханием и долгими раздумьями у кривых перекрёстков, на которых черная грязная ложь всегда представала как истинная правда. И вот тогда небольшой хромой Бук вышел на тропу забвения, проскочил куст, где притаилась история, и выпрыгнул на поляну, усеянную красными маками. Среди них в сонном блаженстве нежилась рыжая Сказка. Хромой Бук остановился, почесал свою проплешину и в вялой задумчивости поплёлся в сторону рыжей.

Поймал он её легко, но, когда вытащил на опушку, Сказка взбодрилась, заскребла лапами, сверкнула изумрудным глазом и заскребла у него на душе заунывную песню. Хромой растерялся, присел на пенёк, вытащил короткую трубку и закурил. На глаза навернулись слёзы, он вздохнул, отпустил рыжую и жутко загрустил. Неожиданно Сказка не убежала, повиливая хвостом, а доброй собакой прижалась к его сапогу и стала нашёптывать добрый чудный конец, которыми славилась на всю округу.

С тех пор они неразлучны, а хромой Бук стал известным сказочником, бредущим по долгим дорогам, разносящим радость, потерявшимся во времени на границе дня и ночи, где тени переходят в тела.

Клюка закрыла тетрадь, посмотрела на ребятишек, затем подошла к совершенно потерянному долговязу, положила перед ним тетрадь и сказала:

− Знаешь, я всегда мечтала так писать, но вот как-то не сложилось, − посмотрела на него и, улыбнувшись, добавила: − Сказать, что ты молодец, – это ничего не сказать. Одно могу тебе посоветовать: пиши больше, чаще, у тебя есть талант, не закапывай его, развивай, трудись. Я очень горжусь тобой!