На первый взгляд может показаться, что салфетки квадратной формы, но на самом деле это искусно замаскированные прямоугольники.

Если сложить такую салфетку по диагонали, останется длинный выступ, и края получившегося треугольника не совпадут. Как только Чхэи обнаружила этот факт, она немедленно сосредоточилась на том, чтобы сделать их квадратными. Она загибала длинную часть и тщательно прижимала ее пальцами, потом по линии сгиба аккуратно отрывала лишнее. Каждый раз казалось, что вот-вот получится – но в конце концов салфетка все равно рвалась, и основная часть сложенного треугольника тоже портилась.

– Эх, вот же!..

Она смяла очередную салфетку в ладони. Вокруг нее на столе валялись кучки скомканных бумажек. Чхэи запустила руку в пластиковую коробку. Из нее больше не торчал тисненый белый уголок, и девочка нащупала твердое дно.

– И эту скомкала? Говорю же – оставь как есть, не надо выбрасывать!

С раздраженным возгласом откуда-то из-под раковины вынырнул Тами. Он убирал золу и весь перепачкался, так что на его багровом лице остались пятна сажи.

В ответ на запоздалое замечание Тами Чхэи лишь вытащила последнюю салфетку и буркнула:

– Нет, так один угол будет неровный.

– Даже у цветов не все лепестки ровные. Есть и кривенькие. Вот уж действительно…

Хозяин Чэ, доставая с полки газетные листы, нарочито громко вздохнул..

– Хватит уже, – предупреждающим тоном бросил он, заметив, как Чхэи сосредоточенно высунула кончик языка, намереваясь порвать еще одну салфетку. Она вспыхнула и подняла в воздух смятую бумажку.

– Тогда разрешите выйти наружу! Вы же меня взаперти держите! В эту лапшичную хоть кто-нибудь заглядывает? Почему за целый месяц не было ни одного гостя? Дайте мне хоть этим спокойно заниматься, иначе я от скуки сама в Мир Иной отправлюсь! – сказала Чхэи и с безразличным выражением лица вернулась к своему занятию. Сфокусировав на нем все свое внимание, она вытянула губы так, что они почти касались кончика носа.

Тами, присевший на соседний стул, схватил бумажный комок, протянул его хозяину Чэ почти под нос и, вторя Чхэи, сказал:

– Погляди, как девочке скучно, она вон – за салфетки принялась! Совсем тебе ее не жалко? Дай выйти-то! А я рядышком побуду…

– Кто виноват в том, что я запретил ей выходить? – Хозяин Чэ бросил на Тами сердитый взгляд.

Тот закашлялся и как ни в чем не бывало стал собирать салфетки со стола и кидать их в мусорку.

– Гол! – воскликнул он, вскинув руки над головой. Однако никто его не поддержал. Осознав, что «пять» ему тоже никто не даст, он медленно опустил руки обратно на колени.

Прошел уже месяц, как Чхэи застряла между мирами. Хозяин Чэ не разрешал ей не то что выйти за дверь, он запрещал даже открывать ее. Каждый раз, когда девочка начинала возмущаться, он припоминал, как в первый день она пропала до самого вечера. На это ни Тами, ни Чхэи ответить было нечего. Все прекрасно понимали, что, если снаружи с ней что-то случится, проблем не оберешься. Поэтому в итоге все споры заканчивались одинаково: «Сиди смирно и не мешайся».

Вслух Чхэи этого не говорила, но ее уже выворачивало от того, что хозяин Чэ относился к ней как к вещи. Своим поведением он напоминал сотрудника сервисного центра, который переживает, что новый телефон клиента поцарапается и тот придет его возвращать.

Из-за того, что Чхэи была заперта в лапшичной, Тами стал оставаться здесь дольше обычного. Закончив всю работу в лавке, он сидел до самого вечера и исправно приходил даже в те дни, когда визитов госпожи Чин запланировано не было. Все ради того, чтобы побыть хоть какой-то компанией для умирающей от скуки Чхэи.

– Ой, надоело!

Она раздраженно швырнула салфетку, но та, будто нарочно действуя девочке на нервы, лишь легко провернулась в воздухе и мягко приземлилась на стол. Занятие, которое она открыла внезапно для себя, наскучило меньше чем за пару часов. Она сложила руки на столе и страдальчески уткнулась в них лицом.

– Правильно, прекращай. Только нервируешь себя. – Тами поднял брошенную салфетку и вытер ею сажу со своих ладоней.

По-хорошему, начать ему стоило со своего лица, но хозяин Чэ специально не стал ничего говорить и лишь одним движением ноги вытолкнул из кухни тяжеленный таз – это был своего рода молчаливый приказ: «Быстро вынеси его наружу». Тами с притворным надрывом в голосе протянул:

– Ну дай посижу чуть-чуть. У меня в последние дни то тут, то там прихватывает. Ночью вон какой ветер был лютый, колени до сих пор ломит!

– Сегодня придет госпожа Чин. Вынеси таз, быстро, – отозвался хозяин Чэ. На него нытье не действовало никогда.

– Тогда я выброшу золу рядом со входом. Сколько можно таскать эту тяжесть туда-сюда? – с недовольным лицом попытался торговаться Тами.

Хозяин Чэ всегда заставлял его относить таз подальше от лапшичной, чтобы зола не залетала внутрь. В этот раз он даже не посчитал нужным ответить и молча стал протирать холодильник мокрой тряпкой.

– Вот так горбатишься-горбатишься изо дня в день, ни единого гроша не получаешь, так еще и отношение такое… Я что, заслужил? Может, хоть жалобу куда сочинить? Ну и ну, – бормотал Тами, и на лице стали видны все копившиеся годами недовольства, словно многочисленные заплатки на старой одежде. Однако он послушно поднялся, отряхиваясь, подтянул штаны и со странным возгласом «опача!» подхватил с пола таз.

– Чхэи! Быстренько, быстренько! – Тами, даже когда еле шел, волоча по полу ноги, без умолку что-то причитал. Чхэи вскочила и поспешила открыть ему дверь. Тами, нелепо переваливаясь с ноги на ногу, вышел наружу.

– Осторожно! Не упадите, – крикнула Чхэи вслед еле ковыляющему и изо всех сил старающемуся поймать равновесие Тами и помахала ему рукой. Он этого даже видеть не мог, но Чхэи хотелось подольше побыть снаружи и подышать свежим воздухом.

– Закрой дверь, – послышалось из-за спины.

– Возвращайтесь скорее! – Чхэи прекрасно слышала хозяина Чэ, но нарочно преувеличенно замахала руками Тами вслед.

– Я сказал: закрой дверь.

На третий раз ей точно попадет. Чхэи цокнула языком и вернулась в лапшичную.

Убедившись, что она уселась на место, хозяин Чэ продолжил мыть холодильник. Чхэи подперла подбородок рукой, скрючилась над столом и впилась в него взглядом. Кап, кап. Звук монотонно падающих из крана капель вгонял в дремоту. Она и хотела бы немного поспать вместо того, чтобы так бесполезно проводить время, но уснуть не могла. Чхэи только спустя неделю в Пограничье поняла, что она совсем не спит. Осознав этот факт, она перепугалась, но хозяин Чэ в ответ только фыркнул, мол, чего тут удивительного.

В Пограничье попадает не тело человека, а его душа. Душа спать не умеет. Сон, голод, боль – все это лишь привычки физического тела. Если, как в случае с Чхэи, со времени отделения души от тела прошло немного времени, то душа по привычке продолжает испытывать эти ощущения, хоть они и нереальны. Поэтому совершенно нормальным было, что Чхэи бодрствовала уже целый месяц.

На самом деле есть ей тоже было необязательно, но Чхэи все равно исправно ужинала вместе с Тами, чтобы он не чувствовал себя одиноко. Первая порция лапши вечером всегда была предназначена для него. Так хозяин Чэ скромно благодарил Тами за помощь.

Когда Чхэи спрашивала Тами, зачем он вообще ест, тот объяснял:

– Просто чтобы не запамятовать, каково это – быть живым. Времени-то уже сколько прошло с тех пор, как я сверху сюда спустился! Память стала ни к черту.

Когда речь шла про Мир Живых, он всегда говорил «там, наверху». Тами, который обычно на одно твое слово отвечал два, замолкал, стоило только спросить, как он оказался в Пограничье. Сколько Чхэи ни пыталась выудить из него ответ, в итоге слышала только одно: «Лучше про это не спрашивай». Выражение его лица в эти моменты было таким угрюмым, что девочка решила больше об этом не заговаривать.

«Завтра тоже ничем не будет отличаться от вчера». – Веки Чхэи слипались, и она изо всех сил старалась держать их открытыми.

От грохота воды в раковине она широко распахнула глаза, резко села и выпрямила спину.

«И к этому я уже привыкла», – подумала про себя Чхэи и уставилась через стол на то, как хозяин Чэ полощет тряпку. Ей вдруг вспомнились слова госпожи Чин: «Их не видно и не слышно, но прямо сейчас вокруг нас летает множество частиц – пыль, газы, молекулы веществ. Время проносится между ними, не задевая ни одну. Даже ветер едва успевает за ходом времени. Представь, насколько оно быстрое! Время проходит через тебя с каждым твоим вдохом и выдохом. Время не умеет останавливаться. Оно лишь непрерывно движется». А еще она сказала, что только человек придумал переводить это движение в цифры, придумал его исчислять: «В Пограничье часов нет, поэтому здесь время можно отмерять по тряпочке господина Чэ».

Все продукты в холодильнике доставляла госпожа Чин, и ровно через неделю они вспыхивали и сгорали, словно в огне. Хозяин Чэ до блеска очищал холодильник от копоти, потом выбрасывал изношенную грязную тряпку и доставал новую. Это было чем-то вроде календаря.

– Однако время существует только в Мире Живых и здесь, – объяснила тогда госпожа Чин. – Сталкиваясь с границей Мира Иного, оно отскакивает от нее, как мячик. Эта пустыня – всего лишь путь между тем светом и этим, поэтому время здесь течет гораздо быстрее, чем в Мире Живых. То время, которое отскочило от границы Мира Иного, закручивает здесь, как в водовороте, и его движение еще больше ускоряется. Один день в Мире Живых равен году в Пограничье.

«Получается, до дня рождения еще долго», – подумала тогда Чхэи.

У нее появилась привычка по-своему подсчитывать время: пальцем на ладони она выводила цифры. Если в Пограничье прошел месяц, то в Мире Живых – примерно два часа. Последнее, что она помнила, – темноту ночи за окном машины, значит, это был либо вечер накануне ее дня рождения, либо от него прошла всего пара минут. Она еще успевала вернуться.

У Чхэи появился и свой собственный маленький ритуал – каждый вечер, когда огонек в лампе гас, она загадывала желание, представляя, будто задувает свечи на торте. Про себя она повторяла: «Пусть я снова увижу свою семью».

В эти моменты, когда лапшичная погружалась в кромешную темноту, она чувствовала себя как в ночь перед Новым годом, когда все ощущается магическим. Конечно, чизкейка, как на ее толстовке, с разноцветными блестящими свечками не было. Но каждый раз, повторяя свой маленький ритуал и представляя, будто загадывает желание на день рождения, она чувствовала, как ощущение обреченности немного отступает.

Хотя в первую очередь ее бесила скука. Такая, что можно было свихнуться. Хозяин Чэ подошел, чтобы снова сполоснуть тряпку. Чхэи, как всегда, заговорила первой:

– Господин Чэ, вам так нравится куксу? Почему вы открыли лапшичную тут, в пустыне, где никого нет?

Рука, в которой он держал тряпку, заметно дернулась. Его раздражала ее наивность: она правда верила, что он хотел этим заниматься.

– Не по своей инициативе, – бросил он сухо.

– В таком случае почему именно куксу? Есть же другие виды лапши. Рамён? Холодная лапша? Или острая – пибиммён? Мне кажется, вам бы такое подошло, могли бы придумать свой рецепт. Продавалось бы лучше.

Он выжал тряпку и провел ею по дверце холодильника. Она оставила на его поверхности мокрые разводы. Хозяин Чэ ответил сердито:

– Не хочу.

– И почему вы открыты только по ночам? Днем и людей больше заходило бы.

– Потому что путь в Мир Иной открывается только ночью. К тому же…

Он резко поднялся. Чхэи машинально отпрянула назад. Он подошел к мусорному ведру и выбросил тряпку.

– С меня и одной болтливой посетительницы хватает. Будет утомительно, если гостей придет больше. – Он тяжело вздохнул и достал новую белую тряпочку.

Чхэи сдалась. Пытаться его разговорить было провальной идеей, которая всегда заканчивалась одним и тем же. Диалог с хозяином Чэ был похож на прогулку по песку: сделаешь шаг – и нога сразу увязнет так, что не вытащишь. Она сама была виновата, что не оставляла попыток заговорить с ним, знала ведь, что все закончится как обычно. Чхэи ничего не оставалось, кроме как тихо сидеть, ждать прихода Тами и госпожи Чин и надеяться, что хотя бы они ей что-нибудь интересное расскажут.