Вонён невольно поморщился от яркого света белой лампы. Пытаясь привыкнуть к освещению, он часто поморгал. В затуманенном сознании начали всплывать обрывки воспоминаний. Так происходит каждое утро, хочешь ты этого или нет, но вспоминаешь: кто ты такой, какие планы есть на день. Он едва успел остановиться на какой-то мысли, как рядом что-то с громким звоном упало на пол.

– О-очнулся!

Вонён медленно повернул голову на звук. Медсестра, словно увидела привидение, уставилась на него в ужасе. У ее ног лежала баночка с физраствором и рассыпавшиеся иглы.

– Изви… – Его иссохшие губы дрогнули, но не получалось вымолвить ни слова. Голосовые связки, которыми долго не пользовались, с хрипом извлекали из себя звук. Он сглотнул слюну, собравшуюся под языком, и прочистил горло.

– Доктор! Доктор! – Но прежде, чем он успел сказать хоть слово, медсестра, удивленно распахнув глаза, выскочила из палаты. – Чэ Вонён очнулся! – Ее голос затих где-то в коридорах.

Вонён поморщился еще сильнее. Тело ныло, в горле пересохло – все ощущения, что он испытывал, были отвратительными. А тут еще какая-то женщина кричит на всю больницу. Мужчина почувствовал раздражение. Он осторожно повертел головой, озираясь. Голову подпирала мягкая подушка, женщина была одета в халат, на полу валялись шприцы. Сложив детали, Вонён сделал вывод. Он лежал на больничной койке.

– Но почему?.. – И в этот момент воспоминания лавиной ворвались в его голову. Когда последнее из них достигло сознания, у Вонёна перехватило дыхание.

– Вы знали, что у вашего искусственного сердца были недостатки, и все равно проводили операции на людях?

– Что вы скажете о решении суда? Вы согласны с тем, что «ЧЭмпионМед» не обязана компенсировать ущерб семьям погибших?

– Чэ Вонён, хотя бы пару слов!

Вонён вдруг понял, что излишняя предусмотрительность его матери иной раз бывает весьма к месту. Он убеждал ее, что телохранители ему ни к чему, но без них пробиться сквозь толпу перед домом было бы почти невозможно. Даже просто сесть в машину оказалось непростой задачей. Лишь благодаря охраннику, который успел оттолкнуть журналиста, просунувшего руку в проем, Вонён смог захлопнуть дверь. И только когда автомобиль тронулся, люди вокруг расступились.

По его просьбе водитель прибавил скорость. Улицы за стеклом проносились все быстрее. Вонён уже долго жил без нормального сна, так что от наблюдения за проплывающими за окном домами он задремал. Вновь распахнув глаза, он увидел, что машина уже выехала на пустую автомагистраль. Только здесь, на безлюдной дороге, он почувствовал, как от сердца отлегло. Он потянулся было к кнопке, чтобы опустить стекло, но остановился.

«Просто держи язык за зубами и не привлекай к себе внимания. Больше никакой шумихи» – это было первое, что сказал ему отец, когда пришел в больницу к Вонёну после того, как он очнулся. Вонён и не ждал, что тот будет о нем переживать, спрашивать о его здоровье, но то, что отец ему скажет именно это, он и предположить не мог. Он убрал руку от кнопки.

Свежий воздух подождет, он надышится им, когда приедет. Вонён ослабил галстук, сдавливавший горло. Водитель, похоже, даже не заметил, что его пассажир проснулся, и молча смотрел только на дорогу. До прибытия еще было далеко, а значит, у Вонёна было достаточно времени, чтобы побыть наедине со своими мыслями. Он откинулся на глянцевое гладкое сиденье и закрыл глаза.

Одним словом, все летело в тартарары. Самое главное, что его и без того отвратительное внутреннее состояние ухудшало то, что во всем произошедшем виноват был он сам, он все привел к беде. Единственным способом хоть как-то ситуацию облегчить было то, что он предпринял: как только Вонён выписался из больницы, он сразу поехал на встречу с семьями умерших.

Не обращая внимания на десятки камер, устремленных на него, он встал перед ними на колени. Кто-то из родственников, кто сперва обвинительно ткнул в него пальцем, в конце концов не выдержал и разрыдался. Другие сидели в стороне и проливали беззвучные слезы. В итоге горько плакали все. Вонён тогда тоже впервые понял, что на самом деле умел плакать и слез у него было много.

Его отец опомнился слишком поздно. Силой оттащил сына. Гневно орал, что тот может забыть о позиции главы компании. Но Вонён пропускал все это мимо ушей. Он сделал то, что должен был сделать. Нельзя было сказать, что это он убил этих людей. Но именно из-за него пациенты, их семьи и все, кто возлагал надежды на операцию, теперь тонули в отчаянии. Он решил, что на все вопросы, заданные ему, будет отвечать только «мне жаль».

Закон, как всегда, оказался на его, на отцовской стороне и на стороне семьи Чэ. Суд в конечном счете постановил, что Вонён был невиновен. Кто-то другой, очевидно, оговорил себя, но кто именно, он не знал. С того дня Вонён заперся дома. Не включал телевизор, даже не прикасался к телефону. Отчасти потому, что хотел наконец убежать от всего. И отчасти потому, что у него не хватало мужества снова столкнуться с этим «всем» лицом к лицу. Но главное – одно слово «невиновен» не позволяло ему по-настоящему раскаяться и все отпустить.

Можно было просто отряхнуться и двигаться дальше. Жить, словно ничего и не случилось. Другие члены его семьи наверняка поступили бы именно так. Но для Вонёна это оказалось почему-то невыносимо трудным. Он раз за разом спрашивал себя: «Могу ли я жить дальше так, словно все в порядке? Есть ли у меня на это право?» Но внутренний голос молчал. Если бы он ответил «нет», то Вонён бы нашел чем заняться. Например, сделал бы все то, за что отец наверняка бы его возненавидел. Однако голос ответа не давал.

Он лишь тихо кого-то звал. Вонён сначала не мог понять, что за имя ему твердит этот внутренний голос. Но когда понял, чье оно, еле удержался от того, чтобы не начать рвать волосы у себя на голове. Ведь это имя нельзя было забывать, его невозможно было забыть. И чем громче внутренний голос звал его обладателя, тем яснее перед глазами проступало лицо. Округлое, с бледноватой кожей, короткими волосами, еще совсем юное.

Девочка не произносила ни слова. Но ее слабая улыбка впилась в его мозг. Она что-то хотела ему сказать. Вонён инстинктивно чувствовал: это было поручение, которое она передавала лично ему. Только вот что именно нужно было сделать, он не мог понять.

Тем временем ночами его преследовал один и тот же сон: он бродил по пустыне. С каждым его шагом по песку его пронзали осколки разбитых вдребезги воспоминаний. Однако они проносились сквозь него слишком быстро, чтобы даже попытаться их поймать. И потому просыпался он каждый раз с пустыми руками.

Однако прошлой ночью, на краю пустыни, он наконец-то догнал девочку. Правда, во сне Вонён даже и не знал, что все это время гнался за ней. Он просто шел следом. Шаги у нее были короткие, но быстрые. Лишь дойдя до черного каменного утеса, она остановилась и оглянулась. Вонён встретился с ней взглядом. Ее глаза блестели в некоем позыве, она что-то хотела ему передать. В тот миг, когда он почти понял, что именно, девочка внезапно развернулась и шагнула вперед, прямо в пропасть.

– Чхэи!

Он проснулся, вскрикнув и протянув руку к потолку. Все его тело было мокрым от пота, глаза тоже были влажными. За окном еще не начало светать, но Вонён больше не смог уснуть. Как только солнце встало, он велел подать машину. В этот раз он должен был во что бы то ни стало выяснить, чего добивается от него девочка.

Вонён остановился перед ее колумбарием и пристально всмотрелся сквозь стекло. Цифры на табличке говорили о том, в каком юном возрасте она умерла. Он встретился взглядом с ее лицом на фотографии. Девочка в больничной пижаме светло улыбалась. Вонён вздрогнул и опустил голову.

– Чего ты от меня хочешь?.. – с укором пробормотал он, уставившись себе под ноги. – Если ты мне не скажешь, как я пойму? Дай подсказку, что ли…

Он тяжело выдохнул и покачнулся. Упаковка, в которую были обернуты цветы, зажатые в руках, зашуршала. Он уже и не помнил, сколько ночей подряд не мог нормально спать. Вонён был на пике своей усталости.

Пустыня, что снова и снова являлась ему во сне, все меньше выглядела для него незнакомой. Казалось, если он еще немного побродит по песку, то наткнется на что-то родное глазу. Однако, куда бы он ни шел, песчаное море не кончалось.

Вонён не мог поверить, что пролежал без сознания целый месяц. Ему рассказали, что в тот самый миг, когда должна была начаться операция Чхэи, он рухнул замертво и все это время так и пролежал.

«Может, мне просто снился длинный-длинный сон про эту пустыню весь месяц?» – предсказуемо думал он. В голове снова и снова вспыхивали странные образы. Сколько бы он ни пытался их понять, приходил к выводу, что это не были воспоминания из реальной жизни. А значит, это было то, что он увидел в том долгом сне.

Однако образы всегда ускользали, забывались. Он даже не успевал понять, что что-то пронеслось через его мысли, как оно исчезало. Чем сильнее он пытался вспомнить, тем сильнее болела голова. Порой он садился на кровать и часами давил пальцами на виски, пытаясь поймать эти образы. Это было невыносимо. Казалось, еще чуть-чуть, ухватить один-единственный обрывок – и все встанет на свои места. Но память упорно не поддавалась.

Снова разболелась голова, и Вонён с силой стал давить пальцами на виски. Пока он, стиснув зубы, держался за ноющую голову, кто-то подошел. Вонён нервно сжал череп в ладонях, но внезапно заметил у ног тень и поднял голову.

– Вы господин Чэ? – первым заговорил мужчина с черными волосами.

– А?

Вонён застыл с приоткрытым ртом. Он хотел было что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Из него вырывались лишь странные сиплые звуки. Он стоял и кряхтел так, пока судорожно пытался вспомнить лицо этого человека. Последний раз, когда они виделись, волосы у него были почти совсем седые, поэтому сразу его он и не узнал. Теперь же густые локоны были настолько черными, что в них словно не пробивался ни один луч света.

Помолодевший мужчина заметил взгляд Вонёна и провел рукой по макушке.

– А, волосы? Покрасил.

Рядом стояла женщина. Она вежливо склонила голову в знак приветствия. Волосы ее стали длиннее, но по-прежнему были собраны в аккуратный хвост. Разве что завязаны были теперь не так туго, как прежде.

– З-здравствуйте. Я… то есть… – запинался Вонён. Его взгляд беспокойно метался в поисках того, на чем остановиться, и в итоге замер на носках его ботинок. Почему он не предположил, что может встретить их здесь? Он почувствовал себя жалко.

– Не надо, – заговорила мама Чхэи. Ее взгляд задержался на фотографии дочери, после чего она глубоко вздохнула. – Можете ничего говорить. Мы дадим вам время попрощаться спокойно. Пойдем, дорогой.

Она потянула мужа за рукав, и они направились к выходу. Вонён ошеломленно смотрел им вслед. В ушах стоял звон, будто его сильно ударили по затылку.

«Почему? Почему из всех дней именно сегодня?» – один и тот же вопрос крутился у него в голове. Вывод мог быть только один: «А если это Чхэи специально позвала меня, чтобы я встретился с ее родителями?»

Как только он достиг этой мысли, резко прижал букет к груди и бросился за ними. По плитке громко застучали каблуки его ботинок.

Не упустил ли он их? Вонён и не помнил, когда в последний раз так бегал. Пробежал-то всего ничего, а дыхание уже сбилось, сердце колотилось где-то под самым горлом. Но останавливаться было нельзя. Нельзя дать им уйти, так и не поговорив. Он заметил супругов – они направлялись к парковке – и выкрикнул:

– Стойте! Подождите!

Они остановились и оглянулись. Горло у Вонёна разрывалось от боли, но он не сбавлял хода, пока не нагнал их. Он добежал и согнулся пополам, тяжело хватая ртом воздух.

– Вы чего? Что с вами? – удивленно спросил папа Чхэи, оглядывая его с головы до ног. И неудивительно, вид у Вонёна был так себе: исхудавший, с мертвенно-бледным лицом, тяжело дышащий, словно только что пробежал марафон. Мужчина указал на скамейку неподалеку: – Присядьте, что ли.

– Мне… мне кое-что… нужно вам сказать… – прохрипел Вонён, мотая головой и пытаясь отмахнуться. Горло пересохло, в него будто насыпали песка, и оно вот-вот должно было треснуть, как иссохшая почва. Он с усилием сглотнул слюну, что еще оставалась у него на языке, чтобы хоть немного смочить связки. Иначе он просто не смог бы говорить.

– Да присядьте же! – На этот раз вмешалась женщина.

Она схватила его за руку и усадила на скамейку. Ее супруг достал из сумки бутылку воды, открутил крышку и протянул Вонёну. Тот, упираясь руками в колени, все еще пытался отдышаться. Мама Чхэи присела рядом и вложила бутылку ему в руку.

– Выпейте воды сначала. Так можно и угробить себя.

Он, больше ничего не слыша, жадно прильнул губами к горлышку бутылки. Холодная струя скатилась по пересохшему горлу и будто остудила самое сердце. Боль в груди немного отступила, и Вонён сделал еще один глоток. Вернув бутылку женщине, он выдохнул:

– Спасибо. Большое.

– И все-таки, – папа девочки опустился на скамейку рядом с женой, – что такого важного вы хотели сказать, раз так неслись за нами?

– Я… Это… – Вода промочила горло, дыхание выровнялось, но он по-прежнему запинался. В него вцепились две пары глаз. Хотелось убежать обратно, но отступать больше было некуда. Он с трудом разомкнул губы: – Простите меня.

Супруги переглянулись, затем снова посмотрели на него. По их лицам было видно, что они не знали, как реагировать на эти слова.

Вонён, поднялся со скамейки на дрожащие ноги. Он склонился в глубоком поклоне и более твердым голосом повторил:

– Я прошу у вас прощения. Я так уверенно обещал, что смогу спасти Чхэи, а в итоге оставил вам рану, которую теперь никогда не залечить. Простите меня, если сможете. Мне искренне жаль.

Он склонился еще ниже и закрыл глаза, решив для себя, что, если они встанут и уйдут, он так и останется стоять.

– Чхэи много о вас рассказывала. – В мягком голосе женщины не было ничего из того, что можно было бы ожидать – ни снисходительного прощения, ни отвержения его извинений. Что-то неясное.

Вонён приподнял голову и сразу встретился взглядом с папой Чхэи. Растерянный, он опустил взгляд и застыл в странной полупозе – и не кланялся, и ровно не стоял.

– Она говорила, что вы хороший человек, – сказал мужчина.

Заслышав эти слова, Вонён распрямился. Он не понимал: это значило, что они приняли его извинения или нет? Все происходящее казалось странным, чужим. В этом непонимании он глазел на родителей девочки. Ее отец, глядя куда-то вдаль, на горы, снова заговорил:

– Мы думали, что вы холодный и черствый. Но дочка твердила, что мы ошибаемся. Пожалуй, она была права. Оказывается, вы гораздо лучше, чем мы думали. Поэтому и сердиться не можем.

Его жена будто хотела что-то добавить, но прикусила губу. Что-то переполняло ее изнутри. Когда заговорила, голос заметно дрожал, будто она едва сдерживала слезы:

– Сказать, что мы совсем не злимся на вас, было бы неправдой. На следующий день после операции у нее ведь день рождения должен был быть. Как назло.

Вонён ссутулился, плечи вдруг сами собой опустились.

– После смерти Чхэи какое-то время мы и правда вас винили. Нужно было найти хоть кого-то виноватого в том, что она умерла. Иначе вынести ее смерть было просто невозможно.

Плечи Вонёна повисли еще сильнее. Он правда надеялся на то, что его так легко простят? Смешно. А может, прощения для него и вовсе быть не могло. Наверное, ему до конца жизни придется замаливать свою вину. Он обеими руками показал на себя:

– Нет, я правда виноват. Если бы я с самого начала не был таким алчным…

– Нет, – перебила его женщина. – Все не так. Чхэи умерла еще до начала операции. Это не ваша вина. – Она впилась зубами в губу. – Поэтому мы не стали ввязываться в разборки с «ЧЭмпионМед». Так что вы можете больше не бегать за нами. С нашей девочкой это все равно бы произошло.

И только теперь Вонён вспомнил: именно поэтому супругов не было тогда, на встрече с семьями умерших.

– Мне не нужно, чтобы вы меня как-то официально прощали, ничего такого. Я правда чувствую, что виноват.

– Мы тоже про себя так думаем. Поэтому у нас нет права ни винить вас, ни прощать. Чхэи умерла не с тем сердцем, что досталось ей от нас. Но с тем, что провело рядом с нами всю ее жизнь.

Вонён резко поднял глаза:

– Не от вас?

– Мы ее удочерили, сразу после ее рождения, – пояснил муж таким голосом, будто говорил о чем-то обыденном. Он задумчиво потер колени.

Мама Чхэи опустила голову.

– Она всегда молилась, чтобы бог освободил ее. Может быть, в последний день рождения ее молитва и была услышана. Ей подарили свободу. Так мы думаем.

Вонён потерял дар речи. Как бы то ни было, эти люди подарили ему не прощение, а нечто гораздо большее. От этой мысли сердце наполнилось благодарностью к ним.

– Белые тюльпаны, – сказал вдруг папа Чхэи и поднял цветы, что Вонён оставил на скамейке.

– А, точно. Мне показалось, что они похожи на Чхэи. – Он будто и впрямь уловил отблеск глаз девочки в лепестках цветка. – К тому же говорят, что на языке цветов белые тюльпаны означают «приношу извинения».

Женщина забрала букет у мужа и поднесла к лицу, вдыхая аромат.

– Есть еще и другое значение – прощение. Чхэи понравилось бы. У нее любимый цветок был тюльпан. Вы знали об этом?

– Честно говоря, нет. Но, когда я очнулся в больнице, в руке было зажато это.

Он достал из визитницы припрятанную поделку из салфетки и протянул ее женщине. Та взглянула на нее, и ее лицо тут же изменилось. Казалось, она вот-вот расплачется. Она протянула салфетку мужу, и тот тоже невольно втянул воздух.

– Это же… тюльпан. Бумажный.

– Я не знаю, откуда он у меня и кто мог его дать. Я был в коме. Кто бы стал такое оставлять в моей ладони? Ничего не понимаю. – Вонён замялся, не зная, стоит ли продолжать. На губах появилась слабая усмешка. Он ведь и правда верил в такую нереалистичную догадку. Ни с кем ей не делился. Однако родителям девочки почему-то решил рассказать. – Мне даже думалось, что Чхэи могла мне его подарить. Глупость, конечно.

Женщина прижала ладонь к губам. Она смотрела на цветок круглыми от удивления глазами, и по щекам катились слезы.

– Кажется, это правда она. Это я научила Чхэи складывать тюльпаны из салфеток.

Мама девочки не смогла продолжить и, всхлипывая, уткнулась лицом в грудь мужа. Тот обнял ее и шепнул:

– Все хорошо.

Вонёну потребовалось время, чтобы осмыслить сказанное. Растерянный, он стоял молча, пока мужчина не вернул ему бумажный цветок.

– С самого детства Чхэи часто лежала в больнице, в школу почти не ходила, – начал он. – Расстраивалась, что не могла, как остальные дети, делать поделки из бумаги. Вот ее мама и научила складывать тюльпаны из салфеток. Она повзрослела, но все равно, когда было скучно, брала коробку салфеток и сидела, складывая их одну за другой. Тюльпаны она любила больше всего. Иногда за один день могла израсходовать целую пачку. Не знаю, как это объяснить, но, похоже, Чхэи и правда оставила его вам. В подарок.

Вонён какое-то время неподвижно смотрел на бумажный тюльпан, а затем сжал его в ладони. Чувствуя кожей тисненую поверхность салфетки, он вдруг, сам от себя не ожидав, произнес:

– Это значит, что Чхэи простила меня?

Женщина, все еще всхлипывая, отняла лицо от груди мужа. Тот достал из кармана носовой платок, осторожно вытер ее влажные щеки и тихо сказал:

– У белого тюльпана много значений. Воспоминание, а еще…

– Новое начало. Как у нас, например, – закончила за него мама Чхэи, поглаживая цветы.

Муж взял ее ладонь в свою и положил на округлившийся живот. Даже при таком худощавом телосложении женщины нельзя было не заметить, как он выпирал под одеждой. Вонён не мог отвести взгляда от беременной.

– Врачи говорили, что я никогда не смогу родить сама. Все в больнице называли это чудом. Конечно, мне уже много лет, риски большие… Но я счастлива, что это произошло именно сейчас. Случись бы это раньше, мы, возможно, никогда бы и не встретили такую удивительную девочку, как Чхэи. Вот бы она еще хоть чуть-чуть продержалась. Она ведь так хотела маленького братика или сестренку.

Женщина всхлипнула, и муж крепче обнял ее за плечи.

– Мы сегодня пришли, чтобы сказать старшей дочери спасибо. Хотели передать ей, чтобы она не волновалась за нас, и поблагодарить за то, что послала нам малыша. Переживала, наверное, что нам будет одиноко без нее. Думаю, наша с вами встреча сегодня – тоже ее рук дело. Она хочет, чтобы и мы, и вы начали новую жизнь. – Поддерживая жену под руку, мужчина поднялся со скамейки. – Нам пора. Ей нельзя долго на холоде.

– А цветы, – женщина прижала к груди шуршащий в обертке букет, – мы оставим в ее комнате. Пусть радуют и ее, и нас. Спасибо вам.

Супруги обменялись улыбками. Теперь они будто выглядели более спокойными, полными жизни, счастливыми.

Закат подкрался незаметно и осветил фигуры родителей Чхэи мягким оранжевым светом, пока они медленно уходили прочь. Вонён смотрел им вслед, пока они не скрылись из виду. Ветер легко коснулся его затылка. Он разжал ладонь и посмотрел на чуть помятый тюльпан. Потом поднял руку вверх.

Цветок, сложенный из тонкой салфетки, дрогнул от легкого порыва ветра. Ветер подул еще раз, и цветок полетел за ним. Вонён следил за его полетом к сиянию закатного солнца. Белый тюльпан то взлетал выше, то опускался вниз, но летел все дальше и дальше, к далекому небосводу.