За 49 дней «до»

– Вечно бьющегося сердца не существует. – Мужчина на экране смотрел прямо в камеру. Уложенные волосы, четкий пробор, ни единого выбившегося волоска. Идеально зачесанные брови, правильные черты лица, строгий серый костюм, сшитый специально под него. В его опрятном, сдержанном образе выделялось хмурое, без единого намека на улыбку, выражение лица. – Однако ваша новая жизнь начинается именно сейчас. Подарите себе новое сердце.

– С нами был Чэ Вонён, глава центра разработки и внедрения медицинских технологий компании «ЧЭмпионМед». Благодарим вас. – Ведущий расплылся в улыбке и почтительно кивнул мужчине. Однако тот не ответил – в этот момент, не дав ведущему договорить, телевизор погас. На поверхности почерневшего экрана отразилось лицо мужчины из сюжета новостей. Вонён швырнул пульт в телевизор.

– Сказал же, что не хочу этого говорить, зачем заставили?

Он раздраженно провел ладонями по волосам и потер глаза. Это было жалко – он поддался уговорам режиссера и как по бумажке произнес заученную фразу. Вонён поднес пальцы к вискам и с силой надавил на них – привычка осталась от частых мигреней.

Его вид сейчас был совсем другим, не тем, что можно было увидеть в новостях, более расслабленным, домашним. Откинувшись на белоснежном диване, Вонён закрыл глаза в попытке задремать. Бокал с недопитым вином на журнальном столике мозолил глаза. В нем оставалось всего несколько глотков, но пить расхотелось. После того, что он увидел, вся легкость опьянения улетучилась и допивать вино больше не было желания.

Он глубоко вздохнул, поднялся и начал убирать со стола. Остатки вина вылил в раковину, включил воду, сполоснул бокал. Обычно делами по дому в его отсутствие занималась домработница. Однако он был не настолько ленивым, чтобы бросить грязную посуду в идеально белой мраморной мойке и пойти спать.

Он предпочитал все несложные дела по дому выполнять сам, если располагал на это временем и желанием. Он не любил ничего доверять другим людям. Вонён знал себя и знал, насколько для него был важен идеальный порядок и аккуратность. Ему становилось и морально, и физически нехорошо, если приходилось смотреть, как другие люди не могут добиться необходимого ему уровня совершенства. Лучше было все сделать самому.

Он вернулся к телевизору. Тот висел чуть перекошенным после того, как в него прилетел пульт. Вонён аккуратно развернул его обратно, положил пульт точно на свое место и только тогда, устало шаркая ногами, направился в спальню.

Он лег в постель, но никак не мог уснуть. Хотел воспользоваться остатками опьянения, чтобы провалиться в сон, однако не только не чувствовал сонливости, но даже ни разу не зевнул. Может быть, дело было в том, что этот бокал вина был первым за долгое время. А может, в том, что он зачем-то от скуки включил телевизор, который обычно висел как украшение на стене.

– Безмозглые старикашки. – Вонён перевернулся на другой бок.

Он сопротивлялся до самого конца, ни разу не сказал, что был согласен на это интервью, но все уже было решено за него.

Когда Вонён впервые представил совету директоров свои разработки искусственного сердца, их реакция была холодной. Большинство считало, что преемник своего отца, вместо того чтобы заниматься управлением компанией, тратит время впустую на никому не нужные изобретения. Но как только через пару лет он получил одобрение министерства здравоохранения на эксперименты, они заговорили по-другому. Требовали засекретить испытания, ограничить доступ к разработке, оставив ее для избранных семей магнатов. Вонёну все это опротивело.

Поэтому он поступил по-своему, вне какого-либо корпоративного плана. Он добился официального разрешения на клинические испытания на людях. Отступать было некуда: новость о его проекте облетела весь мир. Совет был возмущен, но, понимая, что сделанного не вернуть, начал думать, как хотя бы частично контролировать последствия. В итоге они поставили условие: как только медицинское изделие – сердце – будет официально зарегистрировано, нужно сразу начать его поставку в клиники. Для этого было необходимо развернуть масштабную рекламную кампанию.

Мир следил за ним. Нет, точнее, мир жаждал его. Это могло быть одной из причин, по которой он стал нужен своей семье. Конечно, куда больше, чем инновации, их интересовал рост акций. В любом случае он стал для семьи Чэ своего рода приманкой, возможностью вернуть «ЧЭмпионГрупп» ее былую славу.

– Ты создал, ты и продавай. Вроде же говорил, что за свои проекты несешь ответственность сам, не так ли? – сказал ему тогда отец.

Потеряв надежду на совет директоров, Вонён пошел к нему. Это было большой ошибкой. Вернее, ошибка началась еще раньше – с того момента, как он переступил порог родительского дома. Семейные отношения, в том числе между отпрысками, и без того были достаточно сложными, а разговоры о преемнике их только усугубили. Вонён не хотел доводить все до точки кипения и, проигнорировав приглашение к ужину, покинул родительский особняк.

Он ворочался еще какое-то время и в конце концов поднялся с кровати. В ней он уснуть не мог. Шаркая по полу мягкими тапками, направился к двери напротив спальни. Обычно люди называют такую комнату кабинетом, но для него это была лаборатория. Вонёну всегда легче было заснуть за заваленным бумагой рабочим столом среди холодного блеска стекла, чем в пустой кровати.

Он откинулся в мягком офисном кресле и впервые за день ощутил облегчение. Закрыл глаза и позволил себе погрузиться в раздумья.

Все, что ему хотелось, – это полностью отдать себя разработкам. Все эти разговоры о наследовании, управлении корпорацией и прочем вздоре давно перестали его занимать. Деньги? Стоило только протянуть ладонь – они сразу же оказывались в ней. А с деньгами можно было получить все что душе угодно. Потому Вонён не испытывал интереса ни к чему из того, что уже существовало в мире. Была только одна вещь, над которой у него не было власти. Смерть. Неизбежная, а потому никому не подвластная – смерть.

Рождение новых детей в семье лишь раздувало нелепую грызню за власть. Вонён нарочито отстранился от этого. Вместо того чтобы проливать кровь, ведя скрытую борьбу и плетя интриги, он предпочел запереться в лаборатории, спрятавшись ото всех. И именно там создал то, из-за чего притянул к себе еще больше внимания. Усталая усмешка сорвалась с его губ. Однако он еще ни разу не пожалел, что создал искусственное сердце. Единственное, что его бесило, так это то, что его великое изобретение превращали в еще один инструмент наживы.

Он вынул из ящика маленький ключ и развернулся на стуле. За столом стояла огромная витрина во всю стену. Она была заполнена различными моделями сердец. От первых прототипов до самых последних, и каждое из них было по-своему прекрасно. Щелк – повернулся замок. Его длинные ресницы дрогнули, когда взгляд упал на главное творение. Вонён протянул ладони и поднял сердце с центральной подставки.

Он снял высокий стеклянный купол и взял сердце в руки. Белое, гладкое, совершенное. Вонён почувствовал, как внутри его груди будто что-то начинает гореть. Тук-тук, тук-тук. Словно легкая вибрация прошла сквозь его пальцы, словно сердце начало сокращаться, пульсировать. Разумеется, это было невозможно. Но Вонён так почувствовал. Он мог поклясться, что ни один бог не сумел бы сотворить сердце столь безупречное.

Завтра предстояла первая пересадка искусственного сердца. Его выдающееся творение наконец найдет хозяина и займет свое место.

Вонён нисколько не сомневался, что оно справится со своей задачей. Однако все это только при условии, что сама операция пройдет успешно. Именно поэтому он и не мог сомкнуть глаз, и именно от этих мыслей у него так болела голова. Первой прооперированной должна была стать пожилая пациентка, которой перевалило за восемьдесят. Без операции на сердце она все равно бы долго не прожила.

Однако врач, которого назначили проводить хирургическое вмешательство, с самого начала не внушал Вонёну доверия. Шепелявый, с глуповатым выражением лица – все в нем будто кричало о том, что он был проходимцем-недоучкой. Вонён все время задавался вопросом, как такому человеку доверили проводить столь важную операцию. Да, именно его настойчиво рекомендовали при отборе кандидатов в дочерней клинике компании «ЧЭмпионМед». Однако всем было ясно, что дело было не в навыках и знаниях хирурга, а скорее в невидимых глазу, но используемых на практике связях, которые позволили ему получить эту рекомендацию. Вонён решил больше об этом не думать. Что он теперь мог поменять?

Куда больше его утомляла мысль о журналистах, что облепят вход в клинику. От одной только мысли об этом головная боль становилась сильнее. Он прекрасно знал, что это такое: тебя словно подвешивают за шиворот и убежать ты никуда не можешь. Он не умел себя держать перед камерами. Ненавидел отвечать на глупые вопросы, но, если зададут, придется. Отец будет смотреть. От ответов Вонёна, как от лица «ЧЭмпионГрупп», будет зависеть репутация семейной корпорации.

Мужчина осторожно вернул изобретение под стеклянный купол и облокотился на стол, положив голову на сложенные руки. Некоторое время он пристально глядел на искусственное сердце, потом закрыл глаза и вслушался в размеренный ритм собственного. Казалось, что искусственный орган подстраивается под ритм живого моторчика в его теле. Сердце в его груди досталось ему от мамы и папы, которых он им же и ненавидел. То сердце, что лежало у него перед глазами, он создал собственноручно.

В памяти всплыл вопрос, который ему задал ведущий:

– Господин Чэ, вы бы заменили свое сердце на искусственное, если бы в этом возникла необходимость?

Из всех вопросов этот понравился ему больше всего. Обычно он сидел с каменным лицом, доводя интервьюеров до отчаяния, но тогда впервые позволил себе широко улыбнуться. Он ответил:

– Если бы это было возможно, я бы заменил его хоть сейчас.

Пространство вокруг будто бы стало умиротворенным. До него наконец добралась сонливость. Вонён уснул прямо за столом, с легкой улыбкой на губах.

За 33 дня «до»

– Э-э-э… Пациентка узе в позилом возрасте, поэтому восстановление идет довольно неспесно. Но поскольку зелание зить у нее очень сильное, прогнозы весьма… э-э-э… хоросие и обнадезиваюсие, – запинаясь, произнес врач.

С закрытым ртом он бы и правда произвел впечатление серьезного специалиста. Однако интервью на то и интервью, что во время него с закрытым ртом сидеть нельзя. Видимо, понимая, что его покажут в прямом эфире, он долго тренировал дикцию. Во время съемок он, скорее всего, концентрировался на ней даже больше, чем на проведенной операции, но в конце концов свою шепелявость победить так и не смог. Ему бы быть понаглее, но перед камерами он совсем растерялся, и из-за его потерянного выражения лица авторитета в нем не ощущалось ни капли.

Тем не менее первая операция завершилась успешно. Если не считать того, как долго она продлилась и что пациентке пришлось пройти некоторое количество реабилитационных процедур из-за осложнений, все прошло идеально. Пациентка, по заключению врачей, была даже здоровее, чем до болезни. Когда ее супруг весь в слезах в прямом эфире кланялся и благодарил за чудо, человечество будто обрело новую надежду. Предсказуемо, заявки на пересадку посыпались лавиной, хотя впереди оставалось еще десять пока экспериментальных операций.

Журналисты мечтали взять интервью у прооперированной. Однако, конечно же, поговорить они могли лишь с неловко улыбающимся хирургом. После тяжелейшей операции женщине требовался полный покой, ну а «ЧЭмпионГрупп» были осмотрительны в этом вопросе. Врача вооружили кипой шпаргалок на пятнадцати страницах и отправили к журналистам. Он внимательно выбирал из этой макулатуры правильные ответы и, лавируя, обходил самые острые вопросы.

Вонён после завершения первой операции держался в тени. В случае ее неудачного проведения ответственность должна была лечь на хирурга. Однако это было не единственной причиной. Он с радостью передал место перед камерами тому врачу. Вонён ненавидел интервью. И когда появилась возможность в них не участвовать, он с облегчением ею воспользовался. Ему было достаточно того выпуска новостей, где он открывал рот под заранее заготовленные слова.

К тому же на самом деле людям и врач-то был не интересен. Он был лишь инструментом, который должен был поведать им о том, как проходит операция. Настоящий интерес вызывало другое: как быстро новое сердце приживется, как скоро пациентка поднимется на ноги. Для Вонёна было важно только то, что весь мир узнает, насколько велико его изобретение.

За 22 дня «до»

– А я вас по новостям видела. Говорят, вы начальник какой-то? – спросила девочка на его стандартное «Есть ли еще вопросы?». Голос ее прозвучал сухо, никакого интереса или дружелюбия в нем не ощущалось. Он был безжизненным, безэмоциональным, так что нельзя было сказать, что она этим вопросом пыталась на него напасть. И даже Вонён, который редко сталкивался с детьми ее возраста, почувствовал, что девочка была намного более равнодушной и отстраненной, чем ее сверстники.

– Глава компании, – столь же сухо поправил он. Может, будь рядом ее родители, он был бы более дружелюбен.

– Но ведь большими начальниками становятся, когда лет много. А вы моложе моего папы выглядите.

– Должности не по возрасту раздают. Способные могут стать начальниками и в молодом возрасте.

Ее вопрос был словно ударом под дых. Вонён нахмурился. Он изо всех сил старался скрывать этот факт. Однако он следовал за ним повсюду, словно хвост. Вонён бесконечно пытался отбиться от ярлыка «посаженного папой в кресло директора». Тем более что в конце концов он доказал своими руками, что обладает достаточными умениями и способностями, чтобы в этом кресле удержаться. И теперь из-за таких намеков он раздражался вдвойне больше.

– Да, наверное, это так. Не были бы вы способным, не смогли бы мне сделать новое сердце. – Девочка тяжело вздохнула, отвернулась к окну и с силой прикусила нижнюю губу. В ее выражении лица чувствовалась безнадежность.

До конца клинических испытаний оставалось пятеро пациентов – полпути было пройдено. У Вонёна не было и секунды на отдых. Для каждого пациента создавалась своя форма сердца, чтобы свести к минимуму осложнения и вероятность отторжения. Поэтому, для того чтобы соответствовать определенной степени приживаемости органа, перед каждой операцией он моделировал пересадку, заполнял и сдавал отчеты о сертификации медицинского изделия. Долгие недели он не выходил из лаборатории, пока один звонок не вытащил его наружу.

В этот раз на очереди на операцию была дочь одного из спонсоров «ЧЭмпионГрупп», который был с ними с самого зарождения компании. Единственная наследница крупной корпорации. Ее муж, выходец из семьи влиятельных политиков, давно умер, и женщина жила одна. Отказалась от повторного брака и всю жизнь посвятила пожертвованиям. Ее называли настоящим примером «Noblesse oblige»[11], восхваляли за ее образ жизни, но на самом деле всех больше волновало, кому уйдет ее состояние после смерти. Вонён, которому управление даже своей компанией было неинтересно, к ее акциям и капиталу был абсолютно равнодушен. Но от надоедливых требований совета директоров «проявить участие» отмахнуться не мог.

Это был продуманный ход. Сейчас, когда заявки на новое сердце и так поступали без конца, заголовки газет вроде «Чэ Вонён, глава „ЧЭмпионМед“ регулярно навещает пациентов», написанные огромными буквами на первых страницах, неплохо подстегнули бы акции. Кроме того, польстить богачке тоже бы не помешало.

Вонён согласился. Расчет был на привлечение минимального внимания, поэтому он приехал в клинику без предупреждения, да еще и в будний день. Решение было как никогда правильным. У входа в медицинский центр не толпились журналисты, и рядом с пациентами почти не осталось дежурящих двадцать четыре часа в сутки родственников. Сами больные, нуждающиеся в покое, в основном спали, поэтому встретиться Вонёну удалось лишь с немногими.

Ён Чхэи. Девочка была последней в списке пациентов.

Клинические испытания пересадки сердца были делом рискованным, потому участников подбирали только по рекомендации их лечащего врача. Возраст пациентов сильно разнился, но несовершеннолетних исключили сразу. Однако врач, рекомендовавший Чхэи для участия, отдельно подчеркнул, что, хотя она еще числилась школьницей, по документам была уже совершеннолетней[12]. Из-за различных проблем, связанных с ее тяжелой болезнью – врожденным пороком сердца, девочка поздно пошла в школу и пока еще не успела ее окончить.

Такая особенность биографии едва не помешала Чхэи принять участие в клинических испытаниях. Но в то же время для программы она стала почти находкой. Конечно, настоящим ребенком она не была, но проведение операции на школьнице стало бы первым шагом к тому, чтобы показать ее безопасность для детей в том числе.

– Спасибо вам, господин Чэ. Огромное спасибо. – Так реагировали почти все пациенты при встрече с Вонёном.

Один мужчина, мимо которого он проходил в коридоре, подошел к нему, чтобы поблагодарить, и сжал его руку своими коренастыми пальцами. Он все повторял, что Вонён «их спаситель», и с силой тряс его ладонь. Когда уже казалось, что он вот-вот сломает ему пальцы, Вонён несколько раз попытался выдернуть руку, но тщетно. Если бы не вмешался его брат, сам пациент, то мужчина бы упал перед ним на колени.

Молодая девушка, известная всей стране как спортсменка олимпийской сборной по акробатике, едва завидев его, согнулась в глубоком поклоне. Были бы рядом камеры, на следующий день все пестрело бы заголовками. То, что ее мать стала одной из прооперированных, уже и так бурно обсуждалось в прессе.

Молодой мужчина, представившись преподавателем, вручил Вонёну ящик витаминных напитков. Его беременная жена, с большим круглым животом, тоже кланялась в знак благодарности. Интересно, что пациент, которому сделали операцию, даже не был их родственником – всего лишь другом семьи.

Благодарили его люди каждый по-своему, но в целом все были рады – им была дарована новая жизнь.

А эта девочка была другой. Она будто давно приняла тот факт, что скоро ее жизнь закончится, и смотрела на Вонёна с таким спокойным и безразличным лицом, что это не давало ему покоя. Он собирался встать и уйти, но вместо этого подвинул стул поближе и спросил:

– О чем ты думаешь?

– В какой день, по-вашему, лучше всего умереть? – Она даже не обернулась на него.

Вонён сперва не понял ее вопроса. Он недовольно поморщился.

– Почему ты вообще об этом переживаешь? Мы сделаем операцию, и умирать не нужно будет.

– Вы правда думаете, что ваше сердце совершенное?

Девочка посмотрела на него. Короткая стрижка, едва прикрывающая уши, маленький рост, но самое главное – ее глаза. Он будто раньше их где-то видел. Конечно, Вонён же был знаком со своими пациентами. В глазах Чхэи не было ни недоброжелательности, ни благодарности.

– Если заменить мое сердце на ваше, я ведь не буду больше все свое время проводить в больнице? Проживу дольше, чем родители?

– Если ты не уверена, то зачем вообще согласилась на операцию? – слегка раздраженно ответил он. Вонён не мог терпеть, когда к его изобретению относились с таким снисхождением. Он начал злиться на эту дерзкую девчонку, не ведающую ничего о ценности его труда.

– Мама с папой на коленях просили врача рекомендовать меня для проведения операции, умоляли. – Она снова отвернулась. Плечи ее слегка дернулись. Было видно, что она старается подавить в себе накатившую грусть. – Я не сомневаюсь в вас конкретно. Просто никому не доверяю. С рождения я только и делаю, что лежу на больничной койке. Тысячу раз врачи говорили: «На этот раз она будет жить спокойно, эта операция пройдет успешно». Но ничего не меняется, поэтому я так и размышляю.

Гнев, который уже начинал нарастать в Вонёне, вдруг рассеялся. Он молча слушал.

– Честно, – продолжила девочка, – каждый раз, просыпаясь утром, я удивляюсь, что еще жива. Если мне судьбой положено умереть рано, то какой смысл в том, что я изо всех сил брыкаюсь и пытаюсь любыми способами выжить? Не бесполезно ли это? Поэтому вечером я всегда молюсь, чтобы получилось уйти во сне, когда я этого не смогу понять. Не хочу умирать, чувствуя, как умираю. Не хочу лежать и думать, как сильно я хочу жить, и при этом не иметь возможности ничего изменить.

Вонён не знал, что ответить. Чхэи все так же смотрела в окно. Она с силой закусила губу, и та налилась кровью. Как бы она ни старалась выглядеть равнодушной, но все же была ребенком, который не умел скрывать свои чувства. После короткой паузы Вонён все-таки заговорил:

– Я не прошу тебя верить мне. Я и сам не соглашаюсь, когда говорят, что людям нужно доверять. Поэтому мне на это все равно. Прошу только одного: поверь в мое сердце. В то, что я создал.

Чхэи от таких неожиданных слов подняла на него покрасневшие глаза. Вонён сам удивился тому, что сказал, и неловко усмехнулся.

– После сможешь хоть марафон пробежать, никто даже и не удивится, дитенок.

– Да зачем мне это? Я бы хотела просто поступить в университет. Как остальные ребята.

– В университет абы кого не берут. Для этого учиться надо.

Она слабо улыбнулась, и он тоже. В этот раз его улыбка была настоящей.

День «X»

С самого пробуждения Чхэи твердила себе, что эта операция ничем не будет отличаться от десятка других, через которые она уже прошла. Это вчера, как мантру, весь день повторяли родители, и их уверенность передалась ей. Девочка старалась держаться за эту мысль. Иначе дурное предчувствие, которое осталось после странного сна, полностью ее поглотило бы.

Во этом сне Чхэи была одна в маленьком, прямоугольном домике, с деревянным полом и длинным высоким столом, делящим пространство пополам. Перед ним – три барных стула в ряд. Это место напоминало небольшую закусочную. На противоположной стороне стола была кухня. Сон был слишком детальным – она отчетливо видела и раковину, и полки, и газовую плиту, и холодильник. Вокруг Чхэи не было никого.

На столе стоял круглый чизкейк, ее любимый. На нем было девятнадцать длинных свечек. Они еще не горели. Чхэи поняла, что это торт на ее девятнадцатилетие, и кое-что вспомнила. После операции она, мама и папа собирались вместе отметить ее день рождения.

В прошлом году Чхэи не выходила из палаты ни разу, почти все двенадцать месяцев провела в больнице. А в тот день, которого она с таким нетерпением ждала – свой девятнадцатый день рождения – впала в кому, находилась на краю жизни и смерти. Она пришла в себя только через несколько дней после праздника и не смогла даже задуть свечи в «свой» день. Чхэи не хотелось признавать, что она, буквально в свое отсутствие, стала совершеннолетней.

И вот снова приближался очередной день рождения. Она попросила у родителей поставить на торт ровно девятнадцать свечей, не больше. Пусть хоть так она прочувствовала бы этот возраст. Девочка не могла принять тот факт, что нужно было праздновать двадцать лет. Пусть потерянного времени уже было не вернуть, но ей хотелось начать новую жизнь с той цифры, которую она выберет сама. Это возместило бы потерянный год. Восемнадцать лет она отдала больнице, так почему она не могла хотя бы своим совершеннолетием распорядиться так, как пожелает?

«Всего лишь один год», – думала она. Конечно, ей было жалко все упущенное время, но хотя бы девятнадцатый год она хотела прожить полностью.

Во сне Чхэи не осознавала, что спит. Она сидела за столом и ждала гостей, которые все не приходили. В сущности, кроме родителей, ждать было и некого. Она взглянула на чизкейк. Его гладкая беловато-желтая поверхность бликами отражала свет.

Традиционный низкий столик, праздничные колпаки, которые она так не любила надевать, и чизкейк, вдвое больше ее головы. Единственный в жизни настоящий день рождения, – ее семь лет. Тогда они всей семьей собрались вокруг стола и вместе съели торт. Она до сих пор помнила, каким вкусным он был, как тесто таяло на языке. У Чхэи даже потекли слюнки, и она с усилием сглотнула.

Каждый раз, когда она моргала, поверхность чизкейка поблескивала. Девочка подняла голову и посмотрела на белый бумажный фонарь над столом. В его складках преломлялся свет, как в графине с водой, который в школе использовали на уроках рисования. Свет отражался на гладкой верхушке чизкейка и щекотал ей глаза.

Чхэи обернулась и заметила маленькую дверь с круглым окошком. Она прищурилась, пытаясь разглядеть, что было за ним, но из-за яркого света снаружи видно ничего не было. Вдруг ее охватило желание выйти навстречу людям. Она поднялась и направилась к выходу. С каждым шагом солнечный свет в окошке становился все сильнее. Когда глаза начало слепить так, что держать открытыми их было невозможно, Чхэи разбежалась и настежь распахнула дверь.

В этот момент она проснулась.

– Дочка, моя девочка.

Мягкий голос отца вернул ее в реальность. Чхэи с силой прикусила нижнюю губу. Перед ней сидели родители и внимательно вглядывались в ее лицо.

– Тебе пора. – Папин голос дрожал от тревоги.

Рядом мама изо всех сил старалась держать открытыми опухшие от слез глаза. Сколько же она проплакала ночью?

– Малышка, ты ведь справишься, да?

– Ну не называй меня так, – капризно ответила Чхэи маме. Та вечно звала ее милыми прозвищами. Девочку это хоть и смущало, но втайне нравилось. В этих словах она чувствовала мамину любовь и нежность. Хоть и ворчала каждый раз: – Какая я малышка? Я уже давно совершеннолетняя.

Как назло, операцию назначили за день до ее дня рождения. С того момента, как назначили дату, в голове то и дело мелькала мысль: «А вдруг я не доживу до него?» Но вслух родителям она такого сказать не могла. И так знала, что они сами мучаются от этой мысли.

– Купите самый большой чизкейк? – как маленький ребенок протянула девочка, будто была уверена, что сразу после операции выйдет из больничной палаты и сможет устроить праздник. Это был максимум, который она могла сделать, чтобы приободрить родителей. Ей не хотелось, чтобы встреча перед операцией прошла в слезах или жалостливых речах. Она ненавидела, когда родители из-за нее плакали.

– Девятнадцать свечей, да? – улыбнулся отец. Под глазом у него дергался нерв.

Мама поспешно отвернулась. Она промокнула выступившие слезы и снова посмотрела на дочь. Глаза ее еще блестели. Родители все время старались делать вид, что все хорошо. Это было единственное, что они могли, – втроем притворяться.

Мама крепко взяла дочь за руку, переплетая пальцы.

– Мы с папой очень, очень тебя любим.

– Ну вот, опять эти ваши нежности.

Чхэи отвела взгляд, опасаясь, что сейчас расплачется. Сверху их сцепленных пальцев легла рука отца. У всех троих ладони были влажные, но никто не отдернул руку. Напротив, они только сжали их сильнее.

– Я отвезу вас в операционную.

В палату вошла медсестра и потянула за собой каталку. Все трое еще раз крепко сжали руки друг друга и отпустили их. Каталку мягко повезли через автоматические двери. Чхэи зажмурилась, но в последний момент, пока двери еще не закрылись, открыла глаза. Папа крепко обнимал маму.

«Я тоже вас люблю», – тихо прошептала она про себя.

– Нужно будет немного подождать, – раздался голос медсестры.

Перед любой операцией он всегда звучал одинаково сухо. В нем не было ни тени жалости, ни малейшего интереса к пациенту, который лежал на каталке. Для медсестры это всего лишь работа. Она зафиксировала каталку и скрылась в операционной. В какой-то мере Чхэи было легче от такого «делового» отношения к себе.

Свет в предоперационной бил в глаза. Девушка часто моргала, следя за расплывающимися отблесками, которые мерцали каждый раз, когда веки опускались. Эта тревожность внутри была ей знакома. Она появлялась перед обмороками, комой, перед каждой схваткой за жизнь. Пережив несколько таких случаев, Чхэи примирилась с мыслью, что может умереть в любой момент. Однако сегодня сердце билось в несколько раз сильнее, чем обычно. Оно будто бесновалось в последний раз, обессилев от того, что никак не может остановиться. Чхэи не просто волновалась. Она боялась, что на операционном столе закроет глаза в последний раз.

«Что, если я умру с вскрытой грудной клеткой?» – От этой неприятной мысли Чхэи машинально провела рукой по груди поверх халата, нащупав пальцами неровные рубцы от предыдущих операций.

– Пусть я умру с неразрезанной грудью. Лучше уйти целой, – прошептала она едва слышно, сама того не заметив. Вдруг ее просьбу хоть кто-нибудь услышит, хоть какой-нибудь бог. От этой мысли ей стало чуть спокойнее. Такое желание можно было исполнить, ведь оно было куда скромнее, чем мольба о чудесном спасении.

Чхэи с облегчением закрыла глаза. Она почувствовала, как световые блики на внутренней стороне век стали постепенно растворяться. Будто кто-то заслонил лампу, которая светила ей в лицо. Наверное, это снова подошла медсестра.

– И это твое желание? Умереть красиво? – Где-то рядом послышался холодный голос.

Чхэи узнала его даже с закрытыми глазами, но от неожиданности все же распахнула их. Вонён стоял над каталкой и смотрел на девочку.

– Господин Чэ? Как вы сюда попали?

– Я вроде как заинтересованное лицо.

– Но я не слышала, как дверь открывалась.

Он лениво потряс пропуском, что висел на шее. Чхэи все равно не верилось, и она кинула взгляд на автоматическую дверь.

– Ну да. Я-то пришел раньше тебя. – Он движением подбородка показал куда-то сзади девочки.

Чхэи приподняла голову и заметила маленькую дверь в темном углу рядом с входом в операционную.

– Я обязан сидеть там и наблюдать за твоей операцией.

К удивлению девочки, его немного сдвинутые к переносице брови и раздраженный тон голоса подарили ей странное ощущение спокойствия.

– Вы пришли, потому что за меня переживаете?

– Я принес твое сердце. Как и для всех остальных пациентов. Так что не вздумай где-нибудь сболтнуть что-то подобное. Не хочу, чтобы кто-то решил, будто я делаю исключения. – Его голос звучал холодно, но то, что он не стал отрицать ее слова, только их подтверждало.

– Нельзя просто сказать «да»? Что в этом такого… – Чхэи огрызнулась, но не сердилась всерьез.

– Операция скоро начнется. Ты подготовилась?

– Если не считать, что запах антисептика сильно бьет в нос и сводит меня с ума, то в целом, наверное, да.

– Я не про эту подготовку. – Вонён склонился ближе к девочке, поймав ее взгляд. – Я спрашиваю, подготовилась ли ты к экзаменам. После операции до них останется меньше ста дней. Ты говорила, что хочешь поступить в университет.

Неожиданная строгость на его лице заставила Чхэи расслабиться и рассмеяться.

«Раз уж даже этот серьезный человек уверен, что операция пройдет хорошо, значит, так и будет», – подумала она. Сердце, так долго колотившееся в панике, постепенно вернуло свой ритм.

– Подумаю об этом после.

– Догонять остальных будет нелегко, дитенок, – сказал Вонён и щелкнул пальцем по изголовью каталки, после чего снова выпрямился.

На двери операционной зажглась табличка:

Идет операция

Чхэи еще раз скользнула по нему взглядом и закрыла глаза.

– После операции у меня будет день рождения. Если у вас найдется время, приходите на праздник. Придете ведь?

Дверь операционной открылась, и к каталке подошла медсестра. Прежде чем она успела увезти девочку, Вонён склонился над ней, шепнул:

– Подумаю об этом после, – и усмехнулся.

Их судьбы ринулись в разные двери.

Когда в вену пошел наркоз, удары сердца Чхэи еще больше замедлились. Они стали тяжелыми, глухими.

– Итак, хоросо. Приступаем к хирургическому вмесательству, – по-прежнему шепелявая речь хирурга комично прозвучала в напряженной тишине. Но сегодня она даже не раздражала.

Вонён пристально смотрел на уснувшую под наркозом Чхэи. Вдруг он почувствовал себя донельзя странно. Будто уши заложило, как на большой глубине, а тело словно стало подниматься над землей.

Когда хирург протянул руку за скальпелем, по операционной вдруг разнесся пронзительный тревожный сигнал монитора. Лампочки загорелись красным, а громкий режущий звук заставил Вонёна закрыть ладонями уши. Медики в панике подключили дефибриллятор, и тело Чхэи дернулось от разряда. Инструменты попадали со столика, и в них отразился холодный свет ламп, ударив Вонёна по глазам.

В тот момент, когда сердце Чхэи окончательно остановилось, он потерял сознание.

1 день спустя

Вонён очнулся в почти кромешной темноте.

Над ним висел бумажный фонарь, раскачиваясь словно маятник. Тусклый свет падал то на одну стену, то на другую, и комната мигала. Вонён смотрел на это неподвижным, расфокусированным взглядом. Казалось, что самому фонарю так качаться было не по душе.

– Это твоя память, – внезапно раздался голос. – Все, что ты помнил до сегодняшнего дня.

Он повернулся и увидел женщину с наголо выбритой головой. Лампа, раскачиваясь из стороны в сторону, подсвечивала то одну, то другую половину ее лица. Поэтому выражение на нем казалось странным. На той его стороне, куда падала тень, проступала грусть, а на подсвеченной – улыбка, и они поочередно сменяли друг друга. Вонён хотел спросить, кто она, но губы словно были склеены. Даже сама попытка заговорить почему-то отнимала много сил, и он быстро сдался.

– Ты снова согрешил. – Женщина посмотрела ему прямо в глаза. – Сделал то, о чем даже говорить не хочется.

Вонён уловил в ее взгляде вспышку ярости, но она быстро угасла, оставив за собой лишь печаль. Женщина подняла руку и щелкнула пальцами. Он вдруг перестал ощущать эту тяжесть в теле, будто с него сняли насквозь мокрое одеяло. Вонён распрямился на стуле.

– Боги даровали тебе еще один шанс. Ты должен его оправдать и постараться искупить содеянное. До тех пор, пока последствия твоего греха не будут урегулированы, ты будешь самостоятельно стирать воспоминания. И пока отсюда выйти не сможешь, ни шага за порог ступить. Я не знаю, сколько это займет времени. Но если ты будешь стараться и раскаешься всей душой, боги тебя простят.

– В чем я провинился?.. – произнес он испуганно, с усилием разомкнув губы.

– Когда наказание закончится, сам узнаешь. Раньше сказать не могу.

– Вы кто? Полицейский? Прокурор? – Но едва он произнес эти слова, как не больше чем через три секунды он их забыл. Помнил только, что хотел спросить: «Вы кто?» – но то, что он пытался предположить, словно исчезло навсегда, как только он произнес это вслух.

– Я пришла, чтобы помочь тебе, – ответила женщина, словно прочитав его мысли. Она будто специально опускала слова, которые выпадали у него из памяти.

– По какому праву вы меня здесь удерживаете? – Он прокрутил в голове эту фразу. В этот раз он ее помнил. Но не понимал ее смысл.

«Похоже, я забыл обо всем, что связано с законом», – промелькнуло в голове и тут же исчезло. Исчезало все, что он когда-либо знал.

– Ты всего лишь грешник, так что должен благодарить богов за то, что тебе позволено хотя бы это крошечное убежище на время твоего наказания. Это милость, за которую ты ничем и никогда не сможешь расплатиться. – Она говорила, выбирая слова, так, чтобы Вонён мог ее понять. Свет от лампы вспыхивал все ярче, все больше подсвечивая ее лицо.

– Хорошо. Тогда я своего адвоката…

Губы его сомкнулись. Он забыл, что хотел сказать дальше. Сколько бы он ни пытался найти слова, казалось, что он забыл все, что когда-либо знал. Он не мог вспомнить того, что забыл. Буквы, слоги словно ускользали от него, выпадали из рук, проваливались на глубину. Чем темнее становилось в голове, тем по какой-то неведомой причине становилось светлее в помещении.

– Я вроде бы уже упомянула, что бумажный фонарь – это твоя память. Чем больше ты забываешь, тем ярче он светит.

– Что вы со мной сделали? – вскричал он и подскочил.

Фонарь бросало из стороны в сторону, он стал светить еще ярче, лучи начали быстро кружить по комнате. Лицо женщины дрожало в свете, и от этого у Вонёна подкатила тошнота. Он пошатнулся и схватил ртом воздух. Закружилась голова. Теперь силуэт женщины словно превратился в водоворот и исказился.

– Лучше сядь.

– Прекратите немедленно! Верните меня обратно!

Ему нужно было вернуться. Куда? Туда, откуда он пришел. Но вспомнить это место он не мог. Он забыл и где он был, и почему туда надо вернуться, ничего вспомнить не получалось. Вонён попытался ухватиться хотя бы за какое-то оставшееся знание.

«Я… Я…» – Он попытался нащупать хоть что-нибудь и опустился обратно на стул.

В тот самый миг фонарь замер.

Свет его проник в каждый темный угол, и помещение вокруг вдруг стало ясно различимым. Он сидел за длинным столом. По другую его сторону располагалась маленькая кухня. Мужчина в изумлении огляделся по сторонам. Это была не просто комната, это была небольшая закусочная, лавка.

– Ну, вот и все. Держался хорошо, хоть и должно было поплохеть.

– Что это за место?

– Ты тут будешь работать. Ничего сложного. Будут приходить гости, подавай им куксу, и все на этом.

– Но почему?

– Как тебя зовут? – Выражение ее лица было снисходительным, но голос резким.

Вопрос попал прямо в цель. Мужчина встряхнул головой. Он покопался в собственной памяти, но там не осталось ни единой буквы. Он тяжело выдохнул:

– Не знаю. Ничего не помню. Даже собственного имени.

– Так вот, если хочешь вернуть его, придется работать. Боги будут все время следить, – строго произнесла она, ее густые брови приподнялись и сдвинулись к переносице. Но, заметив, как у мужчины обессиленно опустились плечи и как он схватился руками за голову, она продолжила мягче: – Наверное, без имени будет совсем неудобно. Давай будем звать тебя хозяином Чэ.

– Хозяин Чэ. А если я и это забуду? – Он посмотрел на нее взглядом, полным боли и ужаса, а потом потер руками глаза.

– Воспоминания, которые ты обретаешь здесь, никуда не денутся. По крайней мере, пока. Так что не переживай. – Она положила ладонь ему на плечо. Ласковое, теплое прикосновение. – Ах да, меня зови госпожой Чин. Ну, хозяин Чэ, надеюсь, мы сработаемся.