Гостья поклонилась в знак приветствия. В том, как она держала себя, чувствовалась аристократичность. Чхэи поклонилась в ответ, при этом ни на секунду не отрывая взгляда от женщины, поэтому поклон вышел неуклюжим. Причина на то была веская. Гостья была одета так, будто сошла со страниц учебника по истории. За все время в Пограничье, да и в Мире Живых, Чхэи не встречала столь винтажного, почти антикварного наряда.

На голове у женщины красовалась круглая, сдвинутая чуть вбок белая шляпка с вуалью. С ее небольших полов свисали два длинных пера, делая образ еще более элегантным. Вуаль доходила до глаз и почти их скрывала, но жемчужные серьги подчеркивали их красоту. С ними гармонировали три нити бус из жемчуга, обрамляющих утонченную шею. Белоснежная накидка из воздушной ткани, вышитой серебряными узорами, прикрывала ключицы, окутывала руки и невесомо колыхалась у талии. В ней плечи женщины будто переливались при каждом ее движении.

– Разрешите войти?

Ее голос был чистым и звонким, словно капель. В ее мелодичной речи, в выражении ее лица чувствовались мягкость и благородство. Чхэи наконец опомнилась: все это время она загораживала проход, заставляя гостью стоять в дверях. Смутившись, она извинилась и провела ее к столу.

Каждый шаг гостьи сопровождался игрой света на поверхности ее атласного платья. Облаченная во все белое, женщина легко взобралась на высокий стул, и подол платья изящно скользнул по ногам, прикрывая колени. Подставка для ног идеально уместилась между каблуком и носком ее туфель. Каблук был такой тонкий и высокий, что подъем ступни находился почти под прямым углом. Ногу в туфле держала белая атласная лента, украшенная жемчугом.

Чхэи внезапно вспомнилась клавиатура пианино. Мама преподавала музыку и в перерывах между уроками часто играла ей и объясняла различные музыкальные термины. Поэтому в памяти при виде гостьи всплыло одно слово – grazioso – «изящно». Гостья напоминала белого лебедя, готового приступить к танцу и замершего в свете софитов. Женщина заметила взгляд Чхэи и слегка улыбнулась:

– Вы, наверное, думаете, что я слишком вычурно одета?

Чхэи вдруг поняла, что все это время бесцеремонно глазела на женщину, не отводя взгляда. Спохватившись, она поспешно опустила голову и извинилась. Но гостья, наоборот, развернула стул в сторону девочки и придвинулась ближе.

– Я хорошо выгляжу? Так торопилась, что даже в зеркало взглянуть не успела. – Она вопросительно взглянула на Чхэи: – Ой, прошу прощения. Не стоит, наверное, таких вопросов задавать. Поставила вас в неловкое положение… – Ее голос прозвучал так звонко, будто кто-то уронил графин с водой и стекло разлетелось вдребезги.

В ответ на это слова у Чхэи полились сами собой, будто вода из разбитого графина:

– Нет-нет! Вам очень идет, я поэтому и не могу глаз оторвать. Вживую такие наряды никогда не видела, только в исторических сериалах.

От слов Чхэи у хозяина Чэ, подслушивающего разговор, вдруг закружилась голова, и он на мгновение зажал ладонями уши. Гостья же, напротив, выглядела довольной. Похоже, реакция девочки пришлась ей по душе.

– Значит, я не зря старалась. Люблю, когда все взгляды прикованы ко мне. Всегда нравилось выделяться из толпы.

Женщина поправила аккуратно собранные на затылке волосы. Накидка на ее плечах чуть соскользнула назад и открыла взгляду брошь, приколотую к платью на груди. Украшенная по всей поверхности сияющими камушками, она была похожа на настоящий цветок: пять широких алых лепестков с темными пятнами у центра, и желтый камешек посередине.

«Я же его не один раз видела», – подумала Чхэи. Она разбиралась в цветах, но вспомнить название не могла. Она решила спросить гостью, перед этим обязательно задобрив ее комплиментом:

– Вы в этом наряде невероятно красивы. И брошь на фоне белого платья так цепляет глаз! А как называется цветок?

– Анютины глазки. Нравятся они мне, особенно красные. А эта брошь – самое ценное, что у меня есть.

Женщина, все время поправлявшая наряд, теперь с нежностью погладила украшение, и выражение ее лица смягчилось. Чхэи зачем-то оттянула край своей толстовки.

– Я бы тоже хотела так красиво наряжаться. А то уже надоело все время в одном и том же ходить.

– Вы еще в школе учитесь? Про форму говорите? – спросила женщина.

– Уже заканчиваю. Поступила в университет. На пары буду ходить каждый день в разной одежде. Ненавижу школьную форму.

Женщина прикрыла рот ладонью и рассмеялась. Ее указательный палец слегка коснулся кончика носа.

– Тогда вам понадобится огромный гардероб. Знаете, однажды наступит время, и вы наверняка захотите вернуться обратно в школьные годы. Устанете каждый день мучиться перед зеркалом, выбирая наряд.

– Пусть лучше шкаф трещит по швам и голова болит от сложного выбора! Хочу наряжаться каждый сезон: весной в легком платье гулять под цветущей вишней, летом в шортах плескаться в аквапарке, осенью ходить в плаще и делать яркий макияж, а зимой держаться за руки с парнем в парных варежках и любоваться новогодними украшениями. А в школе только форма, каждый день только она!

– Молодые девушки и не замечают, как красиво на них все смотрится, – мягко ответила женщина и приобняла Чхэи за плечи. В ее темных, как ночное небо, миндалевидных глазах блеснул огонек, словно хвост пролетающей кометы. – Посмотрите на себя. Простой спортивный верх и джинсы, а как хорошо выглядит! Молодость сама по себе наряд, который украшает человека. Да я сама обычно так не одеваюсь. Просто сегодня особенный день.

– Особенный? Какой же?

– День, когда я в центре внимания. Сегодня мои похороны, – сказала она обыденным тоном.

Чхэи захотелось шлепнуть себя по лбу за то, что она жаловалась гостье на жизнь.

– Простите. Не стоило мне ничего говорить.

– Почему вы извиняетесь? Такова моя судьба. Мне даже нисколько не грустно, – ответила женщина, но во взгляде все же промелькнула тень тоски. Она глубоко вдохнула, затем выдохнула и, приподняв печально опущенные уголки губ, едва заметно улыбнулась. – Простите, что я к вам навязываюсь, я намного старше вас… Не могли бы вы меня выслушать? Мне при жизни некому было поведать свою историю.

– Конечно! – воскликнула Чхэи, повернулась к гостье и в ожидании долгого рассказа подперла щеку рукой.

– У меня была сестра-близняшка. – Женщина сняла перчатки; кончики ее пальцев были бледными, почти белыми. Выверенными движениями она смиренно сложила ладони – одну на другую. – Она родилась первой и сразу умерла, а я выжила. И хотя формально я единственный ребенок в семье, у меня была старшая сестра. Я родилась будто на ее крови и с детства чувствовала, что отняла у нее жизнь. Все вокруг думали, что в богатой семье я росла любимой дочкой. На самом же деле мое детство было кошмарным. – На мгновение она замолчала. В ее голосе чувствовалась горечь, тоска, которая, слетая с ее губ, превращалась в льдинки и острыми их краями рассекала воздух вокруг, царапала ее сердце. Женщина уставилась в пустоту и тихо произнесла: – Дома я не получала ни капельки тепла. – Она сцепила руки в замок. Они подрагивали. Женщина так сильно вдавливала кончики пальцев в кожу, что те стали совсем белыми. От давления на тыльной стороне ладоней выступили вены.

Чхэи не стала расспрашивать гостью и лишь пододвинула к ней кружку с водой. Когда по ее стенке стекла холодная капля и коснулась руки женщины, та вздрогнула и коротко выдохнула. Все это время, сама того не замечая, она задерживала дыхание. Гостья расслабила побледневшие руки, и на коже с тыльной стороны проявились полукруглые вмятины от ее ногтей. Вероятно ощутив на себе беспокойный взгляд девочки, она обхватила чашку пальцами. К ним постепенно стал возвращаться их привычный цвет.

– Я была совсем маленькой, но даже тогда инстинктивно понимала: дома я была сама за себя. Никто меня не любил.

Ее губы, едва пригубившие воду, изогнулись в усмешке. Мизинец, безымянный палец, средний, указательный… Подушечки пальцев один за одним ударяли по поверхности кружки. Dolente – печально прозвучала сиротливая мелодия вступления к ее сонате.

– Моя жизнь всегда была сродни переменной в математическом уравнении, не более. Родители разделяли то, что у них есть, от того, чего у них нет, и добивались нужного любой ценой. Их брак был выгодной сделкой, дети – перспективной инвестицией. Они сильно вложились в рождение двойни, но один ребенок умер.

Бледные кончики пальцев стучали по стеклу, ускоряясь – accelerando.

– Мама плакала не оттого, что умерла дочь, а потому, что была утеряна часть вложенного капитала. По этой причине я так и не получила ее любви. С самого рождения меня называли злодейкой, которая сожрала сестру.

– Как можно так говорить?.. В чем здесь вина ребенка? – возмутилась Чхэи вместо безразлично глядящей в пустоту собеседницы.

Музыка смолкла, словно ее прервал разгоряченный возглас слушателя из зала. Звонко дрогнуло стекло от легкого прикосновения металла ее тонкого кольца. Гостья остановила движение больших пальцев рук по поверхности кружки, зато остальные восемь ударили чуть сильнее, чуть громче.

– Если бы рядом тогда был хоть один человек, кто сказал мне это, сколько слез я бы сберегла? Но и винить тех, кто меня избегал, тоже нельзя. Со мной действительно происходили странные вещи. Словно я была проклята. – И когда все десять пальцев ударили по стеклу разом, поверхность воды в кружке задрожала. Fortissimo – очень громко. Рваный, яростный ритм заставил Чхэи судорожно сглотнуть.

– Вы тоже про себя так думаете? Что вы злодейка?

Женщина провела подушечками пальцев по краю кружки и дотронулась до отпечатка, оставленного ее помадой. Она опустила наполовину полную чашку на стол, взболтнула ее круговым движением и заставила тем самым воду завихриться. Небольшая рябь вздымалась внутри чашки и, ударяясь о ее стенки, разбивалась о них, словно приливы волн о скалы.

– Детей, которых не любили родители, обычно все жалеют, – продолжила она. – Но даже те, кто проявлял ко мне хотя бы минимальное сочувствие, через время начинали испытывать отторжение. Вокруг меня все время происходили несчастья: человек шел по ровной дороге и вдруг падал и ломал руку, здоровый вдруг заболевал и попадал в больницу. И так как я оказывалась рядом с местом, где несчастье произошло, мое присутствие стало дурной приметой.

Она резко остановила круговые движения кружки по столу, и волны разбились о стеклянные стенки. Гостья немного приподняла чашку и резко опустила ее. От несильного толчка вода выплеснулась за край.

– Вы правда думаете, что все это происходило по вашей вине? – спросила Чхэи.

Женщина, не ответив, прикусила нижнюю губу, словно ребенок, который старается стерпеть боль и не заплакать.

– Конечно же нет, – наконец сказала она. – Это были просто совпадения. – Звук скрежета кольца по стеклу прекратился. – Я была маленькой. В особо непростые дни писала сестре письма. Спрашивала, ненавидит ли она меня, прокляла ли меня за то, что я живу и наслаждаюсь богатствами родителей. «Неужели я тебе настолько была противна?» – Она щелкнула пальцем по ручке чашки – звук получился пустой, тоскливый. – «Ты оказалась рядом со мной, и тебя тоже настигло несчастье, поэтому ты и умерла?».

Тук-тук – в тихую музыку вклинился посторонний шум, и первая часть сонаты вынуждена была завершиться. Хозяин Чэ постукивал по столешнице:

– Стол весь мокрый.

– Я протру!

Чхэи, уловив значение резкой складки над его бровями, поспешно выхватила салфетки. Гостья тоже потянулась помочь девочке, но та вежливо остановила ее жестом и быстро вытерла стол.

Хозяин Чэ провел рукой там, где Чхэи прошлась салфеткой, растер остатки влаги между пальцами и с недоброжелательным видом поставил перед посетительницей тарелку с горячим куксу. Сверху положил ее шарик судьбы, и он, шипя, растаял на поверхности лапши.

Женщина, глядя на покрасневший бульон, удивилась:

– Интересная задумка.

Не получив никакой реакции в ответ и заметив неприветливое выражение лица хозяина Чэ, она растерялась и решила, что рассердила его.

– Не обращайте внимания, – шепнула Чхэи. – Он со всеми такой.

Гостью это не успокоило, и она все так же напряженно посматривала в его сторону. Чтобы ее приободрить, Чхэи разделила для нее палочки. Но каждый раз, когда женщина подхватывала ими лапшу, ее локоть покачивался, и белоснежная накидка то и дело грозилась угодить в тарелку.

– Эх, знала бы, что буду лапшу есть, надела бы что-нибудь попроще. Похоже, с нарядом я все-таки перестаралась, – смущенно улыбнулась гостья и чуть пододвинула тарелку к Чхэи. – Вы не голодны? Я могу поделиться.

– Нет, спасибо, я уже поела. – Чхэи торопливо отодвинула тарелку обратно, обожглась и тут же отдернула руку.

Гостья ела тихо, не издавая ни звука. Она не втягивала ниточки лапши, а аккуратно клала небольшое количество в рот и беззвучно пережевывала их. Тишину в лавке прерывал только едва слышный стук палочек по тарелке и звук воздуха, который женщина выдувала, чтобы остудить лапшу. Она прожевала, проглотила небольшую порцию куксу и удовлетворенно выдохнула.

– Это такое удовольствие – разделить с кем-то ужин и поговорить по душам. Мы с родителями никогда не собирались за семейным столом, только по случаю дня рождения.

– Ну, это не для всех в радость, – вздохнула Чхэи. – Из-за этого правила, что обязательно нужно праздновать дни рождения вместе, у меня никогда не получалось отметить свой с друзьями. А так хотелось сходить с ними в пиццерию или в караоке попеть.

Чхэи вспомнилось, как она с семьей отмечала свой день рождения. В гостиной стоял низкий столик, на который накрывала мама. Папа знал, что только в этот день она многое позволяла Чхэи, поэтому каждый год приносил из кондитерской самый большой торт. Непременно чизкейк, ведь он был любимым у его дочки. Мама ворчала, что торт слишком огромный, но все равно украшала его свечками. Стоило папе попытаться надеть дочке праздничный колпак, как начиналась веселая беготня, и, обессилев, Чхэи наконец садилась за стол. В комнате выключался свет, и родители пели ей всем известную мелодию, пока девочка наблюдала за мерцанием огонька на свечках.

– Похоже, у вас очень дружная семья, – горько улыбнулась женщина. – Оглядываясь назад, я понимаю: ни один мой день рождения не обходился без того, чтобы у меня не болел живот. Я была привыкшая к тому, чтобы есть одна, поэтому за столом с родителями чувствовала себя нервно и напряженно. Потом ночью корчилась от боли в одиночестве – так праздник и заканчивался.

Чхэи машинально провела пальцем по вышитому на груди рисунку с кусочком торта. Хоть девочка и ворчала на родителей, что уже не ребенок и зачем эти глупости для детей, но в глубине души она любила, что они посвящали ей целый день. «Наступит время, когда придется встречать день рождения без мамы и папы, – думала она. – И тогда даже самый грандиозный, пышный праздник будет ощущаться пустым».

– А после свадьбы жить стало интереснее. И ужинать стало приятно, и дни рождения справлять. Муж у меня готовил очень вкусно. Я всегда ела мало, скорее ковырялась в тарелке, но замужем набрала почти десять кило. – Она засмеялась и двумя пальцами ущипнула себя за живот, хотя лишнего веса у женщины точно видно не было. – Он умер первым, и я на него злюсь за это. Однако я сдержала обещание, данное ему. Ела вовремя, приемы пищи не пропускала, о себе заботилась.

Animato – оживленно. Заговорив о муже, женщина наконец воодушевилась, и Чхэи не упустила шанса продлить ее хороший настрой:

– Как вы с ним познакомились?

– Как-как… В наше время людей знакомили друзья или родители, и все ходили на свидания вслепую. Меня отец все заставлял с ним встретиться, так и вышла замуж.

От смущения у гостьи загорелись щеки, и ее речь сменилась на неловкое бормотание. От Чхэи не скрылась ее реакция, и она принялась упрашивать женщину рассказать про мужа побольше. Выдержать такого напора гостья не смогла и отложила палочки. Так незаметно началась вторая часть произведения. Staccato – отрывисто бледные кончики пальцев застучали по столу. Зазвучала бодрая, ритмичная мелодия.

– Сначала меня все в нем удивляло. В тот день был снегопад, и он опоздал на нашу встречу. Извинился за опоздание. Никто никогда раньше передо мной так не извинялся. Все в нем было в новинку: он задавал вопросы и ему искренне были интересны мои ответы; он спрашивал разрешения, прежде чем взять меня за руку или приобнять; смотрел в глаза и улыбался. Постепенно удивление сменилось спокойствием, дистанция между нами сократилась, диалоги стали длиннее. Вскоре он сделал предложение. – Пальцы, исполнявшие мелодию, сжались в кулак. Их подменили согнутые фаланги, которыми женщина принялась выстукивать ритм. – Однако я считала, что поступала нечестно. Ведь он не знал о том, что я проклята. Расскажи я ему – и он передумал бы делать предложение. А я так и осталась бы никому не нужной девой. Никак не могла уговорить себя принять такое сложное решение.

Суставы распрямились, пальцы высвободились из сжатой ладони, и она легла на стол. Звуки ударов подушечек пальцев по нему звучали приглушенно, успокаивающе – словно падали капли дождя за окном. Tranquillo – безмятежно продолжалась едва слышная мелодия.

– Я была словно самой красивой деталью в отцовском механизме, которая была создана только для того, чтобы вступить в брак. Всю жизнь прожила, боясь сделать лишний вздох, делала то, что велел отец. Отказ от брака означал бы неповиновение. Но я понимала, что так не могу, и решилась, готовая испортить себе жизнь, рассказать будущему мужу свой самый страшный секрет. Сказала: «Я сделаю тебя несчастным, беги от меня». Поведала ему о своей жизни и почему-то расплакалась. – Amabile – нежно она вложила одну ладонь в другую. – Тогда он впервые обнял меня без моего разрешения. И мне это не показалось неприятным, наоборот, стало легче. Я до сих пор помню его слова. Он глядел мне прямо в глаза и говорил: «Я ни секунды не чувствовал себя несчастным рядом с тобой. Так что на меня проклятие не действует». – На безымянном пальце сверкнуло тонкое кольцо. – И это тоже меня удивило. Он всегда умел находить те слова, которые мне нужно было услышать. А я и не подозревала, что нужно было. Попросила его тогда: «Веди меня к свету. Я не хочу возвращаться в темноту». Так мы и решили пожениться.

Каждый раз, когда в лавке гас свет и все погружалось во мрак, Чхэи загадывала желание. Она думала о большой квадратной коробке с тортом внутри. В детстве родители всегда уступали ей задуть свечи, даже в их день рождения. Она набирала маленьким носиком побольше воздуха, задувала свечи и всегда загадывала одно и то же: «Пусть наша семья всегда будет вместе и счастлива».

Она никогда не загадывала что-то для себя, как это делали другие дети. Родители не потакали всем ее прихотям, но в разумных пределах покупали и игрушки, и сладости. Счастье же состояло совсем в другом. Его не продавали ни в одном магазине. Поэтому с детства Чхэи загадывала прежде всего, чтобы их семья была здоровой и счастливой.

Это желание было скорее заклинанием или клятвой самой себе, чем отчаянной мольбой. Ей казалось, что если она просто шепнет его про себя, то появится невидимый волшебный щит, который будет оберегать ее близких. Но сейчас, разлученная с мамой и папой, Чхэи не просто желала, она изо всех сил просила вернуть ее к ним: «Пусть я снова увижусь с родителями». Ей было еще много чего хотеть – например, чтобы поступление в университет прошло успешно. Но сейчас Чхэи обязательно нужно было вернуться в Мир Живых. Без нее волшебный щит, оберегавший их семью, перестанет работать.

В голове хозяина Чэ снова возникло воспоминание девочки: мама, папа, дочка и большой торт в центре стола. Его охватило теплое чувство. Он вдруг понял, что ему бы очень хотелось сохранить эту сцену у себя в памяти, – настолько душевной она ему показалась. Он точно знал, что таких согревающих эмоций раньше никогда не испытывал. Хозяин Чэ почувствовал счастье и разочарование одновременно.

Женщина прикрыла рот ладонями и сухо кашлянула. Резкий звук заставил Чхэи и хозяина Чэ снова обратить на нее взгляды.

– Наверное, я слишком легко оделась. Вдруг так прохладно стало. – Она сделала глоток все еще горячего бульона, и кашель стих. – В течение нескольких лет все было хорошо. Думала, что череда несчастий, преследовавших меня всю жизнь, наконец оборвалась. Пока не заболел муж. Конечно, проклятие не имеет срока годности. Моя жизнь не была сказкой, никакого «и жили они долго и счастливо» быть не могло.

Хозяин Чэ прижал скрещенные на груди руки ближе к себе. Казалось, будто его сердце терли о шершавый песок. Почему-то особенно больно стало от слова «долго». В другой раз он бы уже оборвал рассказ и поторопил гостью, но теперь, к собственному удивлению, остановить ее не мог. Он вдруг ощутил острую необходимость дослушать ее до конца.

– Я так долго была счастлива, что уже забыла, что такое горе. И поэтому чуть не сошла сс ума, когда оно случилось. Мне срочно нужно было найти, на кого свалить вину. Если бы я этого не сделала, она бы меня задушила. Я не могла жить с мыслью, что из-за меня с любимым человеком случилась беда. – Бледные кончики пальцев мягко ударили по столу, едва его касаясь. Pianissimo – очень тихо. Звук был настолько слабым, что перешептывание ветра за дверью его заглушало. – Я написала письмо сестре: «Ты и его хочешь у меня отнять?» Перепачкала бумагу самыми грязными проклятиями. Так и оставила его лежать – письмо, которое даже не отправишь. Уснула, уткнувшись лицом в стол, вся в слезах. И снова приснился тот сон.

Чхэи удивленно захлопала глазами, решив, что упустила часть истории. От ее отчаянных попыток вспомнить даже заболела голова, и она сдалась:

– Какой сон?

– В детстве, стоило написать письмо сестре и после этого уснуть, повторялся один и тот же сон. Я будто смотрела сзади на девочку с длинными черными волосами. Пока соображала, что мне делать, она исчезала. Я думала, что это была моя сестра. И может, мне было бы даже легче на душе, если бы она просто являлась в кошмарах и мучила меня, но та девочка даже не оборачивалась. Я не знала, улыбается она или плачет. В тот день сон повторился. Однако кое-что изменилось. – Глаза женщины сузились, будто она посмотрела на солнце. – Я услышала заливистый детский смех. Девочка обернулась ко мне. Лицо ее было неразличимо, яркий свет бил в глаза. Я щурилась, заслоняясь от него, и вдруг проснулась. Наступило утро. Подумала, что сон был очень необычным. А когда стала разбирать заваленный стол, там лежал аккуратно запечатанный конверт. Ответное письмо от сестры.

«Ясно все, смысла дальше слушать нет», – раздраженно подумал хозяин Чэ. Он ругал себя за то, что поддался эмоциям и решил дать истории шанс.

Чхэи же ахнула, зажав рот ладонью.

– И что в нем было?

– Она написала, что я и была тем светом. Настолько ярким, что рядом всегда появлялась тень; свету всегда сопутствует тьма. И в этом нет ничьей вины, в том числе и моей.

Женщина соединила ладони – палец к пальцу – и слегка потерла ими. Cantabile – певуче, нежно прозвучали аккорды. И вдруг – бах! – хозяин Чэ ударил кулаком по столу. Вторая часть сонеты прервалась, не исполненная до конца. Снова из-за вмешавшегося слушателя. Он закричал на Чхэи, спокойно сидевшую за столом:

– Ты еще долго будешь мешать ей? Из-за твоего трепа она никак доесть не может!

– Извините, это моя вина, – поспешно вмешалась женщина. – Еда уже остыла, какое же неуважение к повару с моей стороны!

Она испугалась, что достанется ни в чем не повинной Чхэи, поэтому схватила палочки и принялась доедать лапшу. Все так же тихо, не издавая ни единого звука. Чхэи, не находя себе места от любопытства, еле дождалась, пока собеседница прожует, и выпалила:

– Что же было дальше?

Женщина, прикрыла рот ладонью, проглотила и наконец ответила:

– А что могло быть дальше? Я старалась провести оставшееся время с мужем как можно более счастливо. Плакать было некогда. Муж умер, и я спустя несколько десятилетий наконец-то последовала за ним. – Она помешала палочками бульон, убедилась, что лапши в нем больше не осталось, и отложила их на стол. – Что ж, любая сказка должна когда-нибудь закончиться. – Как бы сильно она ни старалась скрыть опустошение в голосе, по глазам все было видно.

– То есть все же «долго и счастливо» не случилось?

– Почему же? Да, после смерти мужа я много лет жила одна, но при этом поняла одну вещь: человек все время винит в своих несчастьях других людей. Но в действительности несчастным себя делает только он сам. – Она сложила салфетку пополам и слегка коснулась ею уголков губ. – Быть счастливым или не быть – это всегда выбор, который зависит только от тебя. И я решила выбирать счастье, старалась делиться им с другими. Встречалась с новыми людьми, оказывала поддержку, если она была нужна. И знаете, удивительное дело: в конце я все же не осталась одна. Так что для меня это был счастливый финал истории. Кто сказал, что у всех он должен быть одинаковым? – На ее лице впервые за все время засияла светлая улыбка.

Чхэи оживленно закивала в ответ.

Гостья провела пальцем по контуру губ, поправляя чуть смазавшуюся помаду. Она привела себя в порядок, разгладила платье и обратилась к Чхэи:

– Ну как, хорошо я выгляжу? – Когда Чхэи кивнула, женщина тепло улыбнулась и сняла с груди брошь. – Вы ведь все время на нее посматривали, правда? Возьмите, это вам.

Чхэи неосознанно протянула руки, но тут же отдернула и покачала головой. Однако взгляд снова невольно упал на брошь. Женщина рассмеялась и сама вложила украшение ей в ладонь.

– Я же понимаю, что мне уже не к лицу такие вещи. Зачем с собой лишнее тащить?

– Но вы сами сказали, что она для вас дорога!

– Да, это был последний подарок от моего мужа. Сказал мне тогда, что в загробный мир можно взять с собой только одну по-настоящему ценную вещь.

Чхэи поспешно протянула брошь обратно, вежливо поклонившись.

– Нет. Я не могу принять такой подарок. Так нельзя.

– Помните меня. – Гостья улыбнулась. – На языке цветов анютины глазки означают память. С этой брошью я хранила воспоминания о каждом мгновении, проведенном рядом с мужем. Благодаря ей ни одно не стерлось. Вспоминайте обо мне, глядя на этот цветок. Мне бы хотелось, чтобы хотя бы один человек сохранил память о моем последнем дне.

Она своей теплой ладонью обернула пальцы Чхэи и сжала в них брошь. Гостья подарила девочке еще одну ослепительную улыбку и, не оглядываясь, вышла из лавки. Застучали каблуки, оповестив о начале заключительной третьей части. A piacere – в своем темпе, свободно.

Чхэи провела по красным лепесткам броши подушечками пальцев, осязая инкрустированную маленькими камешками поверхность.

– То письмо гостье правда написала ее старшая сестра? Чтобы сказать, что не ненавидит ее?

От вновь нахлынувших как цунами воспоминаний девочки у хозяина Чэ заболела голова, он с силой надавил пальцами на виски.

– За что ей ненавидеть гостью? Она ведь сама ей свою жизнь уступила.

– Сама уступила? Зачем?

Пронзительный взгляд Чхэи заставил воспоминание проиграться в его голове отчетливее. Он неловко откашлялся и отвел глаза. Они ведь могли счастливо жить вдвоем. Или только одна могла родиться на этот свет?

– Перед тем как отпустить близняшек в Мир Живых, боги позвали их души на разговор. – Он отнял ладони от покрасневших из-за трения висков. Размял шею, потер за ушами. – Душа старшей сестры была слишком изранена в прошлой жизни, неустойчива. Духи сообщили ей, что малейший удар мог расколоть ее на осколки. Обычно таких оставляют в Мире Ином подольше, чтобы те окрепли. Однако тело для ее перерождения уже было создано, и ждать, пока душа восстановится, было некогда. Тогда боги и позвали их, чтобы предупредить: жизнь старшей сестры будет очень коротка. Таким образом они, так сказать, проявили заботу.

– И зачем кому-то что-то было уступать?

– Дослушай до конца, дитенок. – Хозяин Чэ раздраженно скривился. – Души близнецов, которым суждено появиться на свет в одно время, до того момента всегда держатся вместе в Мире Ином. Девочка, которая должна была родиться раньше, все причитала, что в этот раз она не проживет жизнь. А та, что должна была родиться позже, все время извинялась перед ней за это, чувствуя себя виноватой. Даже у самых врат в Мир Живых они снова завели об этом разговор. И вот дверь распахнулась, и младшая вдруг протянула сестре свой клубок с нитью судьбы. У старшей в руках-то ничего не было, ведь предполагалось, что сразу после рождения она умрет. В растерянности она приняла нить из рук сестры, не успела и опомниться, как та первой шагнула в дверь. Так они и поменялись судьбами.

У Чхэи перехватило дыхание.

– Подождите… Получается, наша гостья и есть та старшая сестра, не младшая?

Хозяин Чэ убрал руки от головы. В ней прояснилось, но ненадолго. Чхэи снова засыпала его вопросами:

– То есть она жила в одиночестве в расплату за украденную жизнь? Но ведь сестра сама ее уступила!

Хозяин Чэ с грохотом ударил своей большой ладонью по столу.

– Ты совсем глупая? Кто бы стал заниматься ее одиночеством? Ты думаешь, у богов дел больше нет?

Обзывательство обидело Чхэи, и она нахмурилась.

– Почему тогда гостья была такой одинокой?

– Я же сказал: ее душа была неустойчива, могла расколоться от любой мелочи. Помнишь, она рассказывала, что вокруг нее постоянно случались несчастья? Естественно. Эти беды, вообще-то, предназначались ей самой. Но вмешались боги, заслонили ее от них, и от этого заслона несчастья отскакивали и попадали в других людей.

– Значит, это была правда!.. Все вокруг нее становились несчастными не просто так. Но разве могут боги вот так вмешиваться в жизни людей?

– Вообще-то, нет, препятствовать возникновению «несчастий» они не должны. Но, видимо, духам-хранителям ее прошлая жизнь показалась настолько горестной, что теперь они не смогли остаться в стороне. – Хозяин Чэ шумно выдохнул сквозь сжатые зубы. – А к тому времени, как она встретила мужа, душа ее уже немного окрепла. Тогда-то она и обвила его своей нитью, той самой, которую раньше боялась даже тронуть.

– Но почему муж так рано умер, если с ее душой все стало нормально?

– Потому что такой была его судьба. Всю жизнь с людьми вокруг из-за нее случались неприятности, но в этот раз гостья была ни при чем.

Глаза Чхэи увлажнились. В руках алым сверкнула брошь.

– Такое только в фильмах можно увидеть… Ей же подарили жизнь! Она думала, что с ней только плохое происходит, а на самом деле вокруг было столько любви. И сама она отдавала любовь другим людям. Хорошая была женщина.

– Глупая, вообще-то. Если раздавать свое всем подряд, с чем ты сам останешься? – Хозяин Чэ криво усмехнулся.

– Вот поэтому-то вас и считают злым. Все возвращается – и плохое, и хорошее. Стала бы ее старшая… то есть… младшая сестра, стала бы она отдавать свою жизнь плохому человеку? Прислала бы тот ответ на ее письмо?

Он был привыкшим к тому, что девочка перескакивала с темы на тему, но все равно разозлился и опять прижал пальцы к вискам.

– Чем ты слушаешь? Ее сон – всего лишь реакция подсознания. «Слепило светом»? Ну, утро же наступило, солнце в окно светило, вот и приснилось.

– Допустим. А тогда как вы объясните ответное письмо?

– Это был ее муж. Она и сама это знала. Письмо написано было его почерком.

– А вы-то откуда знаете? Сами видели? – прошипела Чхэи, разозлившись, что хозяин Чэ всему находит объяснение, и засопела, словно обиженный ребенок.

– Да, видел. Я все вижу. – В другой день он бы просто проигнорировал ее вопрос, но сейчас отчего-то не сдержался и ответил. – Вижу и слышу. Всю их жизнь. Я проживаю все их воспоминания, все их чувства. Все, что помнят гости, которые приходят в лавку, вижу и помню я.

«Хватит, замолчи», – мысленно одернул себя хозяин Чэ, но язык его уже не слушался.

– У меня голова раскалывается – от скопившихся воспоминаний, эмоций, и ведь они даже не мои! Поэтому я и хочу, чтобы все происходило в тишине. Однако каждый раз, когда ты начинаешь болтать с ними, эта боль становится только сильнее, понимаешь ты это или нет?! – Гнев постепенно поднимался-поднимался и взрывом вырвался наружу.

Чхэи застыла на месте от испуга. Да, хозяин Чэ часто ругался, но еще ни разу так сильно на нее не кричал. Обычно даже если он злился, то сдерживал себя. Возможно, она и не думала, что все может так обернуться, поэтому и позволяла себе болтать без умолку.

Хозяин Чэ тоже застыл – в удивлении. Его эмоции вдруг стали похожи на американские горки. Он не мог понять, что с ним происходило. Раньше он умел держать себя в руках, но, как только появилась эта девчонка, все изменилось. Разговоры с ней будто опрокидывали булыжники в горное озеро – его душу, и поверхность шла рябью, волнами. Ему казалось, будто он становится другим человеком. Это раздражало.

Растерянная Чхэи сунула брошь в карман толстовки.

– Господин Чэ… – тихо позвала она.

Он не ответил. Стоял, упершись руками в мойку и опустив голову.

– Хватит. – Он тяжело выдохнул и засучил рукава рубашки. – Я не хочу сейчас разговаривать.

Хозяин Чэ открыл воду в кране – хотел помыть посуду. Мощный поток воды ударился о дно раковины, издавав пустой, гулкий звук. Так безмолвно прошла ночь.

– Чхэи, дорогая, что это у тебя в кармане? – Госпожа Чин закрыла веером дверную ручку, не дав девочке потянуть за нее.

Чхэи машинально сунула руку в карман и достала брошь. Она совсем забыла об этом цветке, что по-прежнему отливал алым цветом. Девочка приколола украшение к груди и чуть повертелась, хвастаясь.

– Ну красота-то какая, где взяла? Тебе очень идет! – воскликнул Тами, коленкой придерживая выпадающую из рук коробку и стараясь поудобнее вцепиться в нее пальцами.

– Гостья отдала. Сказала, что подарок, – ответила Чхэи и поспешила перевести тему разговора. Она нервничала из-за хозяина Чэ. После того случая он с ней и словом не обмолвился. – Но как вы узнали?..

Полукругом раскрытый веер из бамбука покачивался взад-вперед.

– Я и не знала. В кармане у тебя что-то подозрительно выпирало, поэтому и спросила.

– А я сколько дней рядом ходил, смотрел на Чхэи, так ничего и не заметил! Это наша госпожа Чин – глаз-алмаз! – затараторил Тами. Он снова перехватил в руках выскальзывающую коробку. – Ну что, идем?

– Брошь нужно оставить в лавке, – неожиданно сурово сказала госпожа Чин. – Это вещь умершего. Лучше не брать ее с собой в пустыню.

Чхэи промолчала и лишь провела пальцами по гладкой изнанке цветка. Снимать брошь не хотелось.

Тами устал мучиться с коробкой и добавил:

– Чхэи, послушай госпожу Чин.

Не послушать ее было нельзя, она не отступила бы. Девочка нехотя сняла брошь и положила ее на край стола. Госпожа Чин проследила глазами за каждым ее движением и лишь потом вышла из лавки. Тами пошел следом, а Чхэи, словно нить за иголкой, тянулась позади. Она часто оглядывалась через плечо и смотрела в круглое окошко – через него были видны отблески камушков на броши.

– А почему ее нельзя брать с собой? – спросила она, когда посчитала, что их разговор в лавке уже точно не будет слышно.

Госпожа Чин заложила руки за спину и сжала веер в ладони.

– В Пограничье на каждом шагу поджидает опасность. Пока ты находишься в лапшичной, тебя никто не видит. Когда ты в пустыне, ты у всех на виду. И лучше не привлекать к себе внимание. Увидит кто красивую вещицу – обязательно захочет ее отнять.

Чхэи отчасти была с ней согласна. Собственными глазами она видела, что даже в этой, казалось бы, безжизненный пустыне есть обитатели. И про песчинки знала, что сейчас шуршали под ногами, – они когда-то тоже были людьми. После того дня в пещерах ей понадобилось много времени, чтобы решиться снова выйти в пустыню. С того момента перед тем, как сделать шаг за порог, она укутывалась вся, как сейчас, – капюшон был натянут по самые брови.

– А откуда вы все это знаете?

– Я тут давно. Слышала многое.

Солнце сегодня жгло особенно сильно. Каждый их шаг разметал горячий, раскаленный, песок.

– А я смогу потом брошь забрать с собой? – спросила Чхэи, не подумав.

Она шагала, опустив голову вниз, и разглядывала песок, как вдруг увидела чьи-то ноги, преградившие ей дорогу. Госпожа Чин встала прямо перед ней, загородив собой солнце, и в тени ее лицо показалось особенно серьезным.

– Куда?

– В Мир Живых.

Тут вмешался Тами:

– Зачем тебе вещица гостьи? Что ты будешь делать с тем, что принадлежало умершей?

Чхэи лишь зыркнула на него искоса:

– Ну вот зачем вы так? Это же подарок! Она мне от всего сердца его подарила, я же не могу просто отмахнуться.

– Брошь больше не принадлежит Миру Живых. У себя подержать ты ее можешь. Но твоей она никогда не станет.

Госпожа Чин говорила мягко, словно поучая маленького ребенка. Чхэи попыталась что-то промямлить в ответ, но женщина резко захлопнула веер.

– Больше про это даже не спрашивай. Вещи умерших должны вернуться им, – жестко отрезала она.

Однако так легко Чхэи сдаваться не собиралась. Она тут же поравнялась с госпожой Чин и засеменила рядом. Высокая фигура женщины заслоняла солнце, и в ее тени жара уже не так обжигала.

– Почему? Ведь это подарок мне от гостьи. Как же я его верну?

Госпожа Чин шла посередине. Тами шагал по другую ее руку. Он встал на сторону девочки:

– И правда, как это гостья его обратно возьмет, неприлично же! Кто ж подарки забирает назад?

– Ой-ой, вот тут надо быть поосторожнее со словами. Ей эта вещица жизненно необходима. Без нее она не сможет переродиться. Так что нельзя ее просто брать и кому-то дарить.

Глаза Чхэи и Тамии сверкнули, как у хищников, учуявших добычу. Госпожа Чин поняла, что поделилась ранее неизвестным им фактом, растерянно кашлянула и развернула веер, но руки неловко перебирали по нему пальцами. Она ускорила шаг, попыталась сменить тему разговора, но все бесполезно.

– Да ладно вам, мы только что вышли, времени полно!

– Идти еще далеко! Расскажите, ну пожалуйста!

– Эх, ну как вам можно сопротивляться, – сдалась госпожа Чин после настойчивых уговоров Тами и Чхэи. Она тяжело вздохнула и приоткрыла свой ларец с историями: – Души с собой в Мир Иной могут взять лишь одну вещь – ту, что для них дороже всего. Больше нельзя. Только одну.

Золотая медаль, очки, брошь… Все гости лавки приносили с собой по одной важной для них вещи, с которой были связаны их воспоминания.

– Эти предметы хранят в себе самые стойкие и сильные воспоминания. Живые воспоминания несут в себе чувства, поэтому предметы сияют у каждого человека своим цветом. Когда душа приходит в загробный мир, ее прошлую жизнь стирают, а из принесенных с собой вещиц вытягивают нити воспоминаний. Не спрашивайте, как именно, я и сама не знаю.

Тами как раз собирался именно это уточнить, но сразу осекся. Чхэи, будто сыщик, задумчиво потерла подбородок, глубоко вдохнула и выдохнула носом.

– Значит, эта нить судьбы состоит из воспоминаний прошлой жизни?

– А ты не задавалась вопросом, откуда она берется? Причем у каждого человека своя. – Бамбуковый веер мягко стукнул Чхэи по макушке: – Вот отсюда.

– Из головы? То есть можно переродиться со своими воспоминаниями? Я думала они стираются!

– Так и есть. Поэтому как таковой памяти у людей не остается. Но все же после перерождения их тянет к тому самому стойкому, сильному образу себя из прошлой жизни. Потому-то они и совершают порой странные, необъяснимые поступки. Подражают действиям прошлого себя. Опираясь на память о прошлой жизни, человек может быстрее найти свой путь к счастью.

– Что-то не сходится, – пробормотал Тами, впервые осмелившись дать свой комментарий словам госпожи Чин. – А что с преступниками? С теми, кто мучает других людей и рушит чужие жизни? Они тоже опираются на опыт прошлой жизни и так ищут свое счастье? Чем провинились те, кто попадает под их руку?..

– Осторожнее со словами! – Сердитый возглас запустил цепную реакцию, и ее пушистые брови взметнулись вверх, как у разъяренного дракона. – Тех, кто совершает преступления и идет против миропорядка, обратно в Мир Живых не пускают. Души, пренебрегшие жизнью, ее ценностью, направляются совсем в иные места. Так что не ставь наглых подлецов в один ряд с обычными людьми.

– Все равно как-то непонятно. – Чхэи решила разрядить обстановку и заговорила нарочито живее. – Люди же очень часто несчастны. Если же мы следуем воспоминаниям, которые должны подсказывать нам дорогу к счастью, то почему так часто делаем неправильные выборы, которые приносят нам боль и горе?

– Нет такой вещи, как неправильный выбор. Я вам сказала, что остаются только самые сильные и стойкие воспоминания о прошлой жизни, и вы сразу подумали, что речь идет только про хорошие. Но это не так. В самых сильных воспоминаниях остаются и страдания, и жизненные испытания. Только пройдя через них, человек может найти свое предназначение. А эмоции в этих воспоминаниях – это то, что люди сами приобретают в процессе, боги на них повлиять не могут.

Чхэи нахмурилась, словно копируя привычку хозяина заведения. Слова, как ни крути, не складывались в цельную картину.

– Получается, путь к счастью нить не показывает?

– А кто сказал, что счастье имеет единую форму? – Распахнулся веер, прикрыл лицо, послышался смешок. – Я видела души, которые из раза в раз слепо доверяли прошлому себе, предавались удовольствиям и в итоге опускались на самое дно. Но встречала и таких, кто, опираясь на уроки прошлого, укреплял свой внутренний стержень и с каждым разом проживал новую, лучшую жизнь. Сама по себе нить не способна дать ни порядок, ни определенный способ жизни. У нее нет конечной цели, нет плана.

– Тогда зачем она вообще нужна? – буркнул Тами, выпячивая губы. – Если толку от нее никакого.

Он раньше никогда не отвечал так на слова госпожи Чин. Чхэи даже разнервничалась. Женщина редко сердится, и проверять, какова она в гневе, никому не хотелось – страшно. Тами и сам это отлично понимал. Но переживания оказались неоправданными – веер опустился от лица, госпожа Чин улыбалась.

– Как это никакого?! Чем же без нее тогда переплетать судьбы? – Она сложила веер и легко коснулась плеча Тами. – Как закреплять выбор людей, с которыми хочешь идти по жизни, выбор пути, по которому пойдешь? Жизнь – это бесконечная череда развилок. Человек то корчится в страдании, то упивается радостью, а его душа тем временем становится крепче, устойчивее. В этом и состоит назначение нити. Не в подсказках, как нужно жить, а в воле к жизни и способности выбирать то, как ты ее хочешь прожить.

Желтый камешек в центре цветка распространял свои отблески на поверхность сияющих алым лепестков. Чхэи лежала, облокотившись на стол, и без конца вертела брошь в руках. За дверью было тихо. Похоже, сегодня гостей уже не будет. Камешки, украшающие брошь, были искусно ограненными и такими крошечными, что она выглядела совсем как настоящий цветок. Чхэи поглаживала подушечками пальцев ее поверхность и вдруг резко спрятала ее в карман толстовки и выпрямилась на стуле, будто на что-то решилась.

– Господин Чэ, а вы знали, что нити судьбы – это на самом деле наши воспоминания из прошлой жизни? Будто бы с помощью них прошлое «я» человека направляет его настоящего. – Как и ожидалось, ответа не последовало. Тишина давила, сжимала горло, и Чхэи машинально провела ладонью по шее. – Говорят, если последовать за ним, то можно легко обрести свое счастье. Но не у всех так. Я не все до конца поняла, но кажется, что, даже когда человек оступается и падает, это все равно важный опыт. Может, и эта ночь для нас с вами тоже важный опыт?

– Опыт? Все эти мучения? Иногда мне…

Он с силой нажал ладонями на глаза и выдавил из себя кривую улыбку. Но обвязавший сердце тугой узел не распустился, а лишь затянулся крепче. Он приложил все усилия, чтобы сдержать эти слова: «Мне страшно».

Хозяин Чэ боялся продолжать говорить. Кое-как усмирив дрожащие губы, произнес:

– Я не считаю, что прожитому надо придавать такое большое значение. Представь: ты вернешься в Мир Живых и окажется, что в том времени, которое ты провела здесь, не только не было никакой необходимости, но и смысла тоже не было. Что тогда?

Чхэи крепко сцепила пальцы в кармане худи.

– Ну, тогда останется только это принять. Ведь получается, что все, что происходит здесь и сейчас, когда-то было и моим, и вашим выбором.

– Допустим, это так. Представим, что моя жизнь – действительно результат принятых мной решений. Тогда к чему вот это вот все? Что там за боги такие, раз вздумали запереть меня здесь и при этом еще лезть в мою жизнь, контролировать ее? Даже если им что-то не понравилось во мне или в том, как я живу, разве это не мой выбор? Почему бы просто не оставить меня в покое?! – Его взгляд стал ледяным, и Чхэи отвела глаза. В этом лице, искаженном гневом, она едва ли узнавала того хозяина Чэ, к которому привыкла.

Она провела пальцами по костяшкам на тыльной стороне своей ладони. Ей показалось, что она даже не касается кожи. Наверное, потому что та была очень гладкой.

– Знаете, человек, о котором все время думаешь, за которого сильно переживаешь, – как больной зуб. Видимо, и у богов, которые наблюдают за жизнями людей, тоже есть свои «больные зубы». Те, кого нельзя просто бросить, проигнорировать. Кажется, для них вы именно такой. Больной зуб. Как и я для вас, да? – Чхэи заметила на краешке стола маленькую зазубрину и принялась поглаживать против направления ее шероховатостей. – Я ведь для вас самый назойливый гость. За которого приходится постоянно переживать.

Он хотел бы возразить, но не мог. Когда она это заметила? Он ведь сам понял это совсем недавно. Думал, что хорошо прятал свои чувства, а выходит, только он один не замечал очевидного. Хозяин Чэ поднял голову и встретился взглядом с девочкой.

– Спасибо, – тихо сказал она.

Неожиданно. Но еще более неожиданным было то, что он увидел в ее взгляде, – сожаление. Каким он отражался в этих глазах? Хозяина Чэ огорошили слова Чхэи, и он даже не мог задать вопроса: «За что?» – и молча уставился на девочку.

Растерялась и она. Никогда прежде Чхэи не думала, что хозяин Чэ способен смотреть так спокойно и многозначительно. Даже колкого ответа не последовало. Она смутилась и постаралась прогнать это чувство, громко вздохнув. Слова обратно уже было не забрать, и в воздухе повисла неловкая тишина.

– Хоть это и не обязательно, вы все равно каждый вечер кормите меня лапшой. Я действую вам на нервы своими вопросами, а вы все равно на них отвечаете. В этой пустыне одному и так тяжело работать, а уж если к тому же постоянно проживать чужие воспоминания… Я бы точно так не смогла. Конечно, вы часто на меня кричите, но все равно всегда находитесь рядом, беспокоитесь обо мне. Спасибо вам за это. Может, я вам и не нравлюсь, но вы мне точно нравитесь. Хоть вы и делаете вид, что злой, но мне видно, что на самом деле вы очень хороший.

– Ну и чепуха. При чем тут «нравишься» или «не нравишься»? Для меня ты всего лишь гостья.

Он резко отвернулся, разгладил ткань рубашки и вновь подвернул рукава.

– Опять это ваше «гостья, гостья»… – К Чхэи вернулась бойкость в ответ на его привычное ворчание. – А вы мои воспоминания тоже видите? И чувствуете? Они вам тоже передаются? – Ей стало некомфортно от одной мысли, что хозяин Чэ знает, что происходит у нее в голове.

Он решил соврать, почему-то посчитав, что пока так будет лучше:

– Дитенок, ты и так только и делаешь, что болтаешь без умолку. Если бы мне пришлось еще и твои воспоминания видеть и слышать, я бы с тобой точно не смог больше минуты в одном помещении находиться.

Чхэи неосознанно выдохнула с облегчением и тут же постаралась скрыть его.

– Нет, а почему это вы все время меня «дитенком» зовете? Я к вам уважительно, «господин Чэ». У меня имя есть, им и называйте. В нем всего четыре буквы, так сложно запомнить?

Он слушал ее ворчание у себя за спиной и слегка покачивал головой. Как и Чхэи, он старался не показывать своих чувств. Уголки его губ предательски поползли вверх. И прежде, чем он успел опомниться, на лице уже сияла улыбка.