Дмитрий Петрович, Юнатов и Антон появились в фойе одновременно. В эпицентре нового скандала была избирательница в плаще, придерживавшая что-то за пазухой. Лаптева и Шитова отталкивали от нее Настю и Дашу, а УИК в полном составе теперь не сидел, а привстал за столами, лица у бывших манекенов выражали крайнее возмущение.

– Сядьте все на место, – сказала Затеева, сама, впрочем, стоя в стороне. – Вы имеете право только наблюдать, а не вмешиваться в ход голосования.

– А вы кто? Вы не председатель комиссии… – надрывалась Настя.

– Вы это называете голосованием? – кричала Даша, пытаясь вырвать руку тетки в плаще из-за пазухи, но ей мешал собственный живот, о котором она, видимо, сейчас забыла. – Какая низость говорить, что она тоже может быть беременна!

– Даша, иди на место, сядь, – сказал Журков, подходя и пытаясь взять дочь за руку. – Ты обещала, что будешь только сидеть и смотреть. А вы не видите, что ли? – добавил он для Затеевой. – Вы же сами мать.

Даша вспомнила про живот и позволила себя увести, села на стул.

– Я-то мать, я о своем ребенке думаю, а не во вселенском масштабе, – сказала Елена Викторовна, глядя на судью и теперь уже точно его узнав. – А вот вы – отец? Зачем вы их сюда привезли? Это хуже, чем ей, беременной, курить. Это вообще в голове караул, как она его воспитывать-то будет?

– Ее, там девочка, – сказал Дмитрий Петрович, для которого факт опознания тоже не оставлял сомнений, и их разговор теперь происходил на двух уровнях: первый был понятен всякому, но был и второй, скрытый, на котором их, видимо, связывали какие-то давние общие воспоминания.

– Тем более. Вы имели глупость ее сюда привезти, а мне интересно – кто же ее мама?

– А вам, Елена Викторовна, что за дело до ее мамы?

Юнатов щелкнул камерой, сняв эту жанровую сцену, и с интересом ждал продолжения, но тут Даша опять вскочила со стула:

– Держите, уйдет!..

Живот она все-таки берегла и теперь только кричала, а Настя одна против Лаптевой и Шитовой была бессильна. Юнатов на всякий случай щелкал фотоаппаратом – это же не на пленку, как раньше. Антон стоял в стороне с безучастным видом, Лаптева и Шитова, войдя в азарт, выстроили как бы коридор для тетки в плаще, та протиснулась и ускользнула, а побежавшей за ней Насте дорогу преградил участковый Захарченко.

– Пустите! – кричала Настя. – Она же выбросит улики!

– Какие такие улики?

– Это статья сто сорок один УК РФ, часть три, а вы полиция. Вы будете отвечать!

– Он ответит, чё! – сказала Лаптева, толкая в бок Шитову. – За то, что явка маленькая пришла, вот за это он и ответит…

Настя сделала еще одну безуспешную попытку прорваться, но Захарченко был начеку.

– Погодите, гражданка, вы говорили про улики, с вас надо снять показания… – теперь он крепко держал ее за руку.

– Ненавижу вас всех! – закричала Настя, вырываясь. – Ментов, судей, ТИК этот ваш, всю эту страну – ох как же я вас ненавижу!

– Ну вот, вы же сами слышали, ваша честь? – сказал Захарченко. – Это экстремизм, оскорбление власти, неповиновение или что там лучше подойдет? И господин журналист все, кстати, зафиксировал. Оформляем?

– Давайте простим на первый раз, – сказал судья. – Возьмем ее на поруки.

– Блюмкина, вы чего добиваетесь-то? – спросила Елена Викторовна. – Вы революцию хотите устроить?

– Да! Раз уж по-другому с вами никак.

– А по-другому – это надо делом заниматься, детей рожать. Вон подруга ваша…

– А вы разве не для того же детей музыке учите, мучаете их? Вам ли не знать, что такое ложь: одна неверная нота – и вся музыка насмарку? Рожать? Для чего? И от кого?..

– Вот уж не от кого ей родить! – сказал Антон. – Ну пойдем выйдем, хоть ты и обезьяна, уж я тебе сделаю… А? Слабо?! Не любишь нас, да?

– Ты книжки сначала почитай, урод…

– Статья сто двадцать восемь прим, – меланхолично отметил Захарченко. – Клевета, то есть распространение заведомо ложных, порочащих честь и достоинство сведений…

– Настя, молчи! – сказал Дмитрий Петрович. – Не вышло, так молчи. Все успокоились, сели. Даша, иди на место, сиди, а то я тебя сейчас увезу.

Все сели в рядок, тяжело дыша. Только Настя набирала что-то на своем айпаде: тык-тык-тык. Судья и капитан переглянулись и вышли за дверь. За ними, достав пачку сигарет, пошел и Юнатов. Манекены застыли за столами с буквами. Дети глядели испуганно.

– Артем, тебе в туалет не надо? – спросила Лаптева.

– Нет еще, – чуть подумав, сказал мальчик.

– Ну играйте тогда, что вы остановились-то?

Девочка подняла скрипку.

– А что играть? – спросил мальчик.

Антон подошел к роялю, высадил мальчика и заиграл «Мурку» – здорово, с задором.

– Антон, прекрати! – сказала Затеева. – Поди сюда.

Тот послушно встал из-за рояля, подошел к матери. На участке наступило перемирие, пришел какой-то дед, подал паспорт, получил бюллетени, пометил и сунул в урну.

– Ты почему стоял как пень, когда они ее чуть не поймали? – спросила Затеева сына. Тот молчал. – Надеешься, Носов твой пройдет? Не пройдет. Да я костьми лягу, сама сто бюллетеней против него подложу. Что за низкую явку мать твою уволят – это тебе все равно? Мне тоже, представь, у меня зарплата двадцать тысяч. А вот что школу закроют, это мне не все равно, я за нее тут всех перегрызу, за школу твою, понял?

– Да если бы Носов прошел, школе бы только лучше…

– Знаю я, какая у вас музыка. Носов… Фюрер сопливый, до от ре так не и научился отличать. Давай-ка нейтрализуй мне как-нибудь эту ненормальную!

– Как? Связать ее, что ли?

– Как хочешь, дело твое.

Дмитрий Петрович, Захарченко и Юнатов вышли тем временем на воздух, отошли к клумбе. Юнатов хлопал себя по карманам, и капитан протянул ему зажигалку.

– Она славная девчонка была в школе, – сказал Дмитрий Петрович. – Училась лучше всех в классе. Мы в одном доме тогда жили, я ее маму хорошо знал, она в прокуратуре работала. Умерла от рака года два тому назад. А с Настей что-то сделалось, я не знаю…

– Мужика ей не хватает, – сказал Захарченко. – Могла бы найти, даром что некрасивая, вот если бы только не такая вреднючая была.

– Знаете, как я с ней познакомился? – спросил Юнатов. – Она пару лет назад принесла заметку в газету, про выборы. Ничего нового, сколько об одном и том же можно писать. Но я заметку пробежал, все толково, а внизу подпись: «Анастасия Блямба». Я говорю: «Это что, фамилия?» А она: «Я вообще-то Блюмкина, это псевдоним». Первый раз она пришла в газету, представьте… Ну «Блямбу» я, конечно, убрал, а заметку мы напечатали. Я еще за это потом огреб.

– Ее еще в школе так дразнили, – сказал судья, который один здесь не курил. – Но ей это даже нравилось, и так прилипло.

– Да я же не против, чтобы всё по правилам, – сказал Захарченко. – Только за, иначе как мне работать? Но правила и неписаные бывают. Так, ваша честь?

– Как судья не могу поддержать, как человек – да, понимаю. Знаю других таких людей, как Настя, хотя и не так уж много, но тут один стоит десятков. У нас в суде теперь личного приема, слава богу, нет, а раньше один такой весь суд парализовал…

– Это у нее про честность, – объяснил Юнатов. – Честным-то трудновато, конечно, быть. «Honesty is such a lovely word»… То есть lonely…

Дым от двух сигарет плавал в солнечных лучах. Между этими тремя разногласий тут, похоже, принципиальных не было.