К школе, чадя, подъехал пикап с надписью «Буфет». С пассажирского сиденья слезла увесистая тетка и весело помахала всем троим рукой.

– Идрисов не у вас? – спросила она. – Машина опять сломалась чертова, опоздали, я боюсь, глава меня уроет.

– Антонина, ты куда, мать твою, заехала? – спросил капитан, отгоняя рукой сизый чад от двигателя. – Ты не видела, там кирпич?

– А кто заехал? – Буфетчица сделала удивленное лицо. – Ты глянь, начальник, кто за рулем. Хурали! Он не понимает, он таджик.

– Да по фигу мне, он кто. У нас выборы, праздник демократии, а вы на развалюхе грязной. Откуда я знаю, может, там бомба?.. Да заглуши ты свою керосинку-то! – добавил он для Хурали.

– Не могу, начальник. Заглохнет опять – не уеду.

– Что ты сидишь, террорист сирийский? – скомандовала ему Антонина. – Разгружай и отъезжай, куда тебе велят! Но ты мне тут еще понадобишься.

Хурали с готовностью выскочил, стал доставать из кузова лотки с пирожками, банки с соком, коробки и ставить все это рядом на землю.

– Отгоняй на хрен, а то сейчас оштрафую!

Таджик испуганно бросился в машину, и пикап уехал, выпустив облако сиреневого дыма.

– Эй ты, игил[4], как тебя!.. Назад сейчас беги… – крикнула ему вслед буфетчица и повернулась к троим: – Кушать надо работникам демократии, ну и выпить опять же после подсчета, как положено. Отпразднуем победу, дай ему Бог здоровья, главы рассейской нашей управы Рамиля! Вахитовича! Идрисова!!!

Захарченко вяло похлопал в ладоши.

– Он же Хоттабыч, – доверительно пояснила Антонина незнакомцам, – но в глаза ему так лучше не надо. Ну, раз Хурали прогнали, сами и тащите теперь в предбанник. Я ж баба.

Захарченко взял лоток с пирожками, понес. Подчинившись командирскому взгляду буфетчицы, взялись за коробки судья и Юнатов. Буфет Антонина решила организовать у входа, в пустующем сейчас гардеробе, на фоне вешалок с забытыми на крючках, как видно еще весной, мешками со сменкой – впрочем, их надежно охраняла от воров сварная, хотя и не достающая до потолка, покрашенная синей краской решетка.

«Раньше была деревянная, – отметил про себя судья. – Там еще маты лежали, и на них… Вот же преступность как увеличилась, что сварную пришлось устанавливать…»

– Так, стол, стулья тащи сюда, открывай… – распоряжалась Антонина. – А ты, мил человек, я тебя что-то раньше не видела, ты кто? Ты у меня пирожки-то не потыришь?

– Тихо-тихо, Антонина! – сказал Захарченко. – Это судья, его надо звать «ваша честь». А вот этот, второй, журналист из области.

– Чур меня! – сказала буфетчица. – А я чё, мне это на фиг не надо. У людей воскресенье, а я снова паши. Не бывает у них демократии без буфета. А я что наторгую тут, меня ведь еще и скидку обязали? И всем в оконцовке еще на халяву налей.

– Да уж, тут не наворуешь, – неосторожно заметил капитан.

– Это я-то ворую? – Антонина этого как будто только и ждала. – Я что, самая нечестная тут из вас? Ты иди вон, за ними лучше посмотри. Кто ворует… Страну разворовали всю! Ты как хочешь, а я за Носова проголосовала. Так и запиши в своем донесении: Агеева Антонина – экстремистка в Тудоеве! Только Носов не выиграет, а знаешь почему?.. А потому, что вы мой голос своруете! Вы! Все!

– Ладно-ладно, Антонина, ты чего, при людях-то…

Вернулся Хурали, тащил откуда-то пластиковые столы и стулья. За разговором Антонина ловко стелила клеенки, раскладывала пирожки и коржики, наливала в графины сок, на ходу преображая пустой по-летнему гардероб в довольно-таки привлекательное заведение. Заходили и выходили редкие избиратели, здоровались с ней, приценивались, но никто ничего так и не покупал.

– Нет, Антонина, ты не воровка и не экстремистка, – продолжил дискуссию Захарченко, надкусив пирожок и явно не собираясь за него платить. – Но ты их тоже пойми. Ты же сама по себе торгуешь, а некоторые на окладах сидят.

– А то я от главы не завишу, да и от тебя тоже, – возразила буфетчица. – Ты двадцать рубликов положь, кстати… Свобода от человека зависит. Надо за правду! Так, судья?

– Если бы еще знать, что это такое… – сказал вместо него Юнатов.

– Ладно, садитесь за стол, я вам за работу по стакану налью. Соку пока. Кому какой? Грушевый есть, есть томатный…

Переглянувшись, трое сели за стол, и Агеева поставила перед каждым стакан с соком. Шутя чокнулись, стали пить. За стеной на избирательном участке снова послышались крики, из-за стены они звучали невнятно, но все равно надо было контролировать – судья допил свой томатный залпом и стал нехотя подниматься.

– Сидите, я посмотрю, – сказал Захарченко. – Дочку вашу в обиду не дам, а с этой подружкой ее надо что-то делать.

Он ушел, а Юнатов решил кое-что повыпытывать у судьи:

– А дело-то по стекольному заводу уже у вас же, в областном?

– Если апелляцию подали, должны были передать, – ответил Дмитрий Петрович, хотя и не сразу. – И статейку вашу про стекольный завод в газете я тоже читал. Неглупо написано, но это взгляд журналиста, а не правоведа.

– Мне кажется, это взгляд с позиций здравого смысла. Затеев поднял завод, без него там были бы одни развалины, как везде. И его теперь за это в тюрьму? Хотел бы я знать, кто это дело заказал, но это потом будет понятно – посмотрим, чей будет завод.

– Кто заказал, это интересный вопрос, – сказал судья опять не сразу. – Но вы же, Петр Федорович, за свою статью тоже деньги получили?

– Я?!

– Да ладно. Получили, и притом копеечные, – дешево продаетесь. И так понятно, что статья заказная, но я еще случайно час назад ваш с Антоном разговор слышал, за деревом стоял, вы меня не видели. «Honesty is such a lovely…» Тьфу! «…lonely word».

– Ага, к вам тоже привязалась, вертится все время в голове? – спросил Юнатов. – Ну да. Но жить-то как-то надо. Это у вас оклад с надбавками. Вы на него, кстати, джип покупали?

– С этим у меня все в порядке, господин журналист, – ответил судья, теперь ни на секунду не задумавшись. – Жена – адвокат по арбитражным делам, гонорары у нее хорошие…

– Не ожидали, что здесь со старой знакомой столкнетесь?

– А вот это вы не трогайте, – жестко парировал Дмитрий Петрович. – Это личное. За это вам очень дорого придется заплатить.

– Да это я так, чисто для литературы, я же еще и писатель в душе…

Вернулся Захарченко, Юнатов попросил у него зажигалку и ушел на двор.

– Ну что там? – спросил судья. – Садитесь, капитан.

– Да ничего особенного, один хотел за жену проголосовать, она опять хай подняла.

– Ясно. А этот обиделся, что я его творчество не заценил, – сказал Дмитрий Петрович, кивнув в сторону ушедшего журналиста. – Вы его статью про стекольный завод читали?

– А как же! – сказал капитан, внимательно посмотрев на судью. – Это же муж нашей Елены Викторовны сидит, папа Антона, его тут каждая собака знает. Первая инстанция уже – чик, готово. Кого ж будут слушать, когда Следственный комитет. Тем более жену, которая тут детей музыке учит, что ли, будут слушать или меня, который тут вырос? Это ж из области пришел заказ – видно, кому-то банки и бутылки наши приглянулись. Статья сто пятьдесят девять УК РФ, мошенничество, типа. Вам ли не знать? А… не у вас ли это дело на столе-то?

– Разведали, из канцелярии, что ли, утекло? – усмехнулся Журков. – А для чего вы тогда разузнавали, раз все равно считаете, что нельзя помочь?

– Ну а сын у него, жена? – со вздохом сказал Захарченко. – Да и сам он мужик-то наш, вот бы его вместо Идрисова… Ну в лихие девяностые всякое могло быть. Тем более он там в то время был юристом. Но это же он все придумал про банки. Школу эту кто будет теперь ремонтировать? А церковь так и недоделанная стоит? А дорога?.. Областной банк, что ли? Все скоммуниздят – и в офшор. Не говоря уж про восемь лет, что вы ему выпишете. По первой инстанции там ведь девять было?

– Откуда же я знал, что это ее муж? У нее фамилия раньше другая была. В остальном без комментариев, – сказал судья. – У меня, кстати, приговор районного суда в багажнике в сумке лежит, копия. В пятницу как раз получил. Пойду почитаю, что ли…