Он вышел на крыльцо и стал рассматривать школу снаружи. Поколупал ногтем оконную краску – она плохо держалась, но это была, конечно, уже не его, да и цвет другой: эта желтоватая, а у него была просто белая. Участковый капитан Захарченко, отступив, пока лишь лениво наблюдал за его действиями. Судья в задумчивости обошел вокруг клумбы, разглядывая настурции и торчавшие вразнотык астры. Потеплело – он снял ветровку и закинул ее за спину. На участок прошла женщина лет тридцати с мальчиком, а Журков вернулся к входу и принялся изучать стенд со сведениями о кандидатах. Захарченко еще отступил за угол. Избирательница с мальчиком вышла, и незнакомец, поколебавшись, обратился к ней:
– Извините, можно у вас спросить? Вот эта женщина на фотографии, Затеева, она у вас в Тудоеве кто?
– А вы сами не местный? – подозрительно спросила женщина.
– Нет, я тут, в общем, случайно оказался…
– Это же директор шко… – начал мальчик, показывая на фотографию, но мама дернула его за руку, и они стали по обратной дуге обходить клумбу.
– Вот мы тут живем, – сказала избирательница в сторону ворот, будто и не Журкову, – и я не понимаю, почему надо вмешиваться? Зачем они вообще это все устраивают?..
Капитан Захарченко вышел из укрытия:
– Я извиняюсь, гражданин, а вы что тут делаете? Я смотрю – вы то вошли, то вышли с участка, вы что тут делаете? У вас документы можно спросить?
– А разве я нарушаю какой-то закон? И почему вы не представились, капитан?
Захарченко подошел ближе, напрягаясь, но с ним незнакомец разговаривал совсем не так, как давеча с избирательницей. Спокойно, даже снисходительно, повернул ветровку изнанкой к себе, не спеша расстегнул карман, вытащил красное удостоверение и показал его Захарченко, не выпуская из рук.
Захарченко не то чтоб навытяжку, скорее шутливо, как своему, козырнул:
– Участковый капитан Захарченко! Извините, ваша честь, такой инструктаж, антитеррористическая угроза. Выборы, знаете ли, мало ли экстремистов…
– Это в Тудоеве-то?
– У нас тут вряд ли, а вот у вас в областном… Да вот, девушка эта, которая… Да вы же сами ее и привезли, это же ваша машина белая въехала под кирпич?
– Ладно, вольно, капитан Захарченко, – сказал Дмитрий Петрович, легко принимая тот же тон. – Это Настя – подружка моей дочери, а я тут не судья, просто дочку привез. Настя – неплохая девочка, просто немножко того, а дочь – сами видели… У вас же дети есть?
– Сын, но маленький еще, слава богу, – сказал Захарченко. – Может, пока он вырастет, кончится, наконец, этот бардак. Вы все же машину-то отгоните чуть дальше к кустам, а то глава приедет, неохота ему объяснять, да и вас светить незачем, правильно?
Судья без лишних разговоров завел джип и задом сдал меж кустов, с которых сразу густо посыпались на капот лимонно-розовые листья. Так было даже лучше: меньше заметно и тут была тень. Куртку он оставил в машине, переложив удостоверение вместе с телефоном в карман брюк, и присоединился к Захарченко. Мимо них в школу время от времени проходили избиратели, но немного. Детская музыка то долетала из открытого окна, то снова смолкала.
– Здрасте, Василий Палыч! А Антон там?
– Ты паспорт не забыл, Шипилов? Заходи, проголосуй как положено, там все узнаешь…
– Всех тут, на своем участке, знаете, наверное? – спросил Журков.
– Фактически да, – сказал капитан и добавил доверительно: – Нам же еще из области явку спустили сорок процентов, и чтобы не меньше семидесяти «за»…
– Вы что, капитан, мне же потом жалобы на эти выборы рассматривать! – шутливо замахал на него рукой судья.
– Ну да, – сказал Захарченко. – Ваша же эта подружка и продаст, а вам выворачиваться там потом. Ну раз так по закону, ничего не поделаешь… Но явка!.. Сорок процентов!.. Я, конечно, которые под надзором, с теми работу провел, а остальных мне что, в наручниках сюда тащить?
– А что, на выборы не ходит народ-то?
– Так все заранее известно, что на них ходить? Вот, – он показал на стенд, – это глава администрации нашей, за него и надо голосовать, иначе что? Иначе денег ни фига не дадут. А это вот в депутаты директор школы, Затеева, она детей учит, ну, пусть музыке, которая на хрен тут никому уже не нужна, я и сам учился на баяне тоже, а как в восьмой класс перешел, бросил, баян продали в девяностые. Жалею теперь иногда, когда выпью, выпить же тоже честный мент имеет право. Так, ваша честь?
– А директор давно в школе работает? – как бы невзначай спросил судья. – Строгая она? У нее фамилия раньше, может, какая-то другая была?
– Насчет фамилии не в курсе, она же не на учете. Да всю жизнь она тут работает, вот сколько я себя помню. Да как строгая, это же музыкальная школа, теперь не надо никому. Учеников десять, наверное. Раньше-то было много, я еще помню, когда был социализм. Что она может кому сделать? Только бы не закрыли совсем, об этом одном и думает, для этого и в депутаты идет. Охота ей, что ли?
– А она в молодости, наверное, красивая была… – задумчиво сказал Дмитрий Петрович. – Кудряшки ей не идут совсем… Так что, интриги тут вообще нет никакой? Мне журналист по дороге рассказывал, что кого-то в пятницу в списках у вас восстановили…
– А, это да, это Носов! – Капитан ткнул пальцем в стенд и понизил голос: – Считается, типа, экстремист! Посматривать за ним. А он какой экстремист, Колька-то! Он даже и не пьет вообще. Просто он у нас за русских, а глава – сами там прочитали небось… Нет, это, конечно, ни о чем не говорит, Хоттабыч – человек деловой и помогает… А у Носова шансов нет, разве что если бы явка пришла, в самом деле, хотя бы процентов сорок…
На крыльцо вышла председатель УИК в очках – покурить.
– Ну как там, на избирательном фронте, все спокойно? – спросил у нее Захарченко.
Завуч выпустила дым в сторону Журкова, будто его тут и не было:
– Все бы ничего, если бы не эта бешеная. Все звонит куда-то и в айпаде: тык-тык-тык… Вот та, которая беременная, она поспокойней, сидит себе…
– Ладно, я пойду пока тут возле школы погуляю, – сказал судья.
– Конечно, погуляйте! Погода хорошая, а вы устали, наверное, у вас там нагрузка, нам все время доводят… А можно спросить?
– Спрашивайте, капитан.
– Ну с той понятно, с вами тоже – вы привезли, а вот сама дочь-то зачем приехала?
– Сказать?.. Не понимаю. Говорит, что ей нужно для диссертации. Вообще не понимаю это новое поколение…
Учительница поискала, куда бросить бычок, плюнула на него, чтобы погас, и унесла с собой в школу. Дмитрий Петрович повернулся, чтобы идти вокруг.
– Вы там, за школой, осторожней, ваша честь. Крапива вот такущая!
– Это где к речке спускаться? Знаю…
Журков пошел вокруг школы, остановился возле окна, заглянул внутрь и отпрянул – наткнулся на чей-то взгляд. Опять поколупал краску на раме, поглядел на палец и снова в окно. Со второго этажа раздалась трель как будто флейты – он задрал голову.
За углом послышалось шуршанье шагов в листьях, и Дмитрий Петрович спрятался за старой липой. А ведь он ее помнил, она и тридцать лет назад такая же была. Антон и Юнатов продолжали, видимо, уже начатый разговор. Судья слушал, тихонько доставая из волос сентябрьские паутинки.
– Ты давай сначала рассчитайся, а то я, наверное, до конца тут не буду торчать, уеду на электричке, там в четырнадцать с чем-то есть, – сказал Юнатов.
Последовала пауза, бормотание – видно, Антон считал деньги. Наконец он сказал:
– Тут четырнадцать восемьсот, я вычел за пиво, с наценкой же брали.
– Ну ты даешь, – сказал Юнатов. – Я же только одну бутылку выпил, а вторую ты.
– Скажи «спасибо». Ты вон свалить хочешь, тебе, значит, вообще по фигу, что тут у нас происходит, в Тудоеве?
– А что изменится, когда ваш и. о. наберет семьдесят процентов? – сказал Юнатов, пересчитал купюры и сунул в бумажник. – Вообще-то мы договаривались на двадцать, за пятнадцать я бы и не поехал…
«А ведь ему стыдно, – сообразил судья. – Надо же, значит, раньше правда честнее был».
– Слушай, за отца мы тебе заплатили тридцать, – сказал Антон. – Толку – ноль, всем по фигу твоя газета. Но там ты хоть отработал, три дня всех баламутил тут. А эту статейку ты сколько сочинял? Минут тридцать?
– Но тут главное – эффект, – сказал Юнатов. – Носова же восстановили в списках.
– Ты, что ли, восстановил? Им просто нужен был второй кандидат. Да и что толку? Все равно они за Идрисова, сколько надо, столько и накидают.
– Кто «они»? – спросил Юнатов. – Ты же вроде тоже на него работаешь?
– А у кого мне еще тут работать?
– Мать-то знает, что вы за Носова заплатили?
– Нет, смотри не проболтайся. ЛДПР она не любит, хотя он, конечно, лучше был бы, мы бы водку ограничили, чтобы не спаивали народ, прижали бы Кавказ, а то русского слова скоро уже и в магазине не услышишь… Но Америка своего добилась, развратили, никто уже на выборы не идет решать судьбу. А пока явки нет, пусть уж будет Идрисов, он все-таки советский еще человек. Но ему бы процентов поменьше, чтобы не оборзел…
– Явка – дело спонтанное, – задумчиво сказал Юнатов. – Агитация тут не поможет, тут движуха какая-то нужна. Что-нибудь этакое, чтобы народ всколыхнулся и попер. Убили бы, что ли, кого-нибудь, да хоть собаку. Важно, как это потом преподнести и раздуть. Впрочем, теперь все равно уже поздно…
Через открытое окно из школы донеслись топот и крики: «А я говорю, вы мешаете избирательному процессу!» – «А вы нам мешаете выполнять гражданский долг!»
Дмитрий Петрович на всякий случай встал за липой боком.
– Вот это что такое? – спросил Антон. – Ты кого привез?
– Кого надо, того и привез, – сказал Юнатов. – Ведь все вбросы будут за Идрисова. А ты же хочешь, чтобы у него процент был меньше?
– А ведь правда, пусть эта сучка им мешает, – сказал Антон, подумав. – То есть нам.
– Значит, как договаривались, еще пять с тебя.
– А ты с ней тоже поделишься?
– Антон, у нее другая мотивация, – усмехнулся Юнатов, легко считывая провокацию. – Тебе этого не понять…
– Да знаем, Америка ей платит, иностранный агент.
– Какая Америка, что у тебя в голове? – повысил Юнатов голос – пиво на старые дрожжи его, видно, разобрало. – Отца твоего тоже агенты посадили? Америка стекольный завод, банки с бутылками в Тудоеве решила аннексировать?
– Я и то смотрю, на какой машине вы приехали. Отец завод имел и имеет, пока еще апелляция не прошла, и то на «Паджеро» ездил.
– Так это машина судьи, моя-то сломалась, – сказал Юнатов. – Который беременную дочку привез – он судья, по ходу, в областном…
– Так ведь отцово дело как раз там, в апелляции… – сказал Антон.
Дмитрий Петрович, вслушиваясь, прижался к липе плотней.
– А я про что? – сказал Юнатов. – Ты случайно сам в этой школе музыке не учился?
– Конечно, учился, – удивленно сказал Антон. – У матушки моей не забалуешь, она же тут, в школе, сама училась и всю жизнь работает, а двадцать лет директор.
– На балалайке? – спросил Юнатов.
– Что?
– Я спрашиваю, ты на балалайке учился?
– На флейте… Ты что, прикалываешься, журналист? Если ты решил, что я только на флейте умею, то ты у меня дошутишься сейчас…
Через открытое окно снова донеслись возня и крики, теперь вступила Даша: «Я видела, как она вытащила пачку из-под плаща и хотела вбросить!..» – «Пустите меня!..» (это был чей-то новый голос). «Она ничего не хотела, у нее только два беллютня!..» – «Да вон же пачка, под плащом! Почему она в такую погоду в плаще?..» – «Какое ваше дело, может, она тоже беременная?» – «Ой, осторожно, живот!»…
Судья, чей маневр остался незамеченным – внимание всех было привлечено к крикам, – беспокойно потоптался за липой и на цыпочках отправился в обход. Антон, а за ним и Юнатов тоже рысью побежали в школу.
Крики продолжали звучать: «Петр Федорович!.. Где вы, журналист? Звоните сейчас в редакцию, а я в ТИК». – «Куда?!» – «Подождите, зачем сразу в ТИК, мы разберемся». – «А где Антон? Где Затеев, с правом совещательного голоса?»