Белая машина опять остановилась на переезде перед красными огнями и полосатым шлагбаумом, освещенном прожектором. Зуммер звучал как будто тише и спокойней, чем утром, но, скорей всего, это просто окна в машине были закрыты – накрапывал дождь. За рулем был Юнатов, рядом Журков, а на заднем сиденье Эд.

– Муравьи, – сказал Юнатов, заглушив двигатель.

– Что? – не понял Журков.

– Муравьи тут, не подавить бы, они, может, ночью через дорогу ходят, черт их знает. Надо будет спросить у Насти, когда ее выпишут, они ночью спят или что они делают?

– А я ведь к ней заходил в больнице, когда Даша уже родила, и мне сказали, что с ней все в порядке, – сказал Журков. – Настя уже в сознании была, хотя под обезболивающими, и вряд ли понимала, что с рукой. Забыл сказать – она вам одну просьбу просила передать.

– М?..

– Погуляйте с ее собакой. Она же вас знает?

– Знает, как-то уже гулял, когда Блямбу куда-то в Латвию тоже на выборы носило, – сказал Юнатов. – А то бы я сам не догадался. Собаку заберу пока. Сумка ее у меня с ключами. А из Насти я сделаю журналистку. На клавиатуре ведь можно и одной рукой привыкнуть, тем более она правша. А журналистка из нее получится что надо.

Эд сзади вслушивался в разговор, но ничего не понимал. Лицо его было встревожено, он коснулся плеча Юнатова и показал на шлагбаум: надолго ли это? Наверное, он теперь боялся, как бы его не повязали прямо в Тудоеве.

– Не бзди, профессор, донт вори, уи… А черт, все забыл, – сказал ему Юнатов. – Короче, в крайнем случае мы докажем, как все было на самом деле. Объектив разбился, да и хер с ним – главное, карта памяти цела.

Он показал на свою лежавшую на заднем сиденье сумку, изобразил руками объектив и поднял вверх большой палец. Эд, кажется, понял.

– В конце концов, она сама виновата, – сказал судья. – Не надо было лезть, вообще не нужно всю эту бессмыслицу делать. Сидит в ней этот черт…

– Это не черт. Это ангел с мечом.

– Ну да, ангел! – сказал Дмитрий Петрович. – И мама ее, если честно, тоже была тот еще фрукт. Ну а кем она еще могла быть с фамилией Блюмкина?

– Я вас сейчас высажу, если будете гадости говорить, – сказал Юнатов, доставая из бардачка пистолет с длинным стволом. – Вас совесть гложет? Ну так не надо ни на кого переваливать. Она не за то вас сейчас гложет.

– Наблюдательный, черт… – сказал Журков и зашуршал бумагой в сумке. – Мне Антонина с собой еще пирожков и бутылку запаковала, чтобы задобрить на всякий случай… Вас не смутит, если я отхлебну?

– Извольте, – разрешил Юнатов. – Только мне грамм полтораста оставьте, я тоже приму, когда с собакой пойду гулять. За Настино здоровье…

– Уберите только оружие, оно зарегистрировано, но лучше им не махать, а стреляться я пока не буду, не ждите, – сказал судья и сделал хороший глоток. – А что хоть за собака у нее? Породистая?

– Ну да, как же… – Юнатов бросил пистолет обратно в бардачок. – Она ее на улице в том году перееханную подобрала, хвост крючком. Впрочем, ласковая собачонка, людей любит…

– А я, знаете, не люблю собак… – сказал Дмитрий Петрович. – И не только собак. Я вот думал, может быть, я ту женщину в Тудоеве когда-то любил? С кудряшками… Вот прямо до сегодняшнего дня так и думал. А сегодня наконец понял – нет…

Темнота над переездом осветилась, в ней видны были капли дождя – приближался поезд, и рельсы загорелись серебром.

– А в тот раз я на попутке уезжал, у меня денег не было даже на билет на электричку, рубль тридцать стоил, что ли… – сказал Журков. – И вот едем мы с дядькой на ЗИЛе, и так же тут шлагбаум – бац!.. Минут пятнадцать простояли. И я все эти пятнадцать минут думал: выскочить, что ли? Может, судьба? И совсем уже за ручку было схватился, а тут шлагбаум – раз! И поехали… В стройотряд одну книжку запрещенную кто-то привез, а еще кто-то стукнул, тут комсомол, штабы… Я позвонил с почты отцу, а он у меня тоже судьей тогда работал, и он мне: немедленно домой.

– Зачем вы мне это рассказываете? – спросил Юнатов.

– Не знаю… – Судья еще хлебнул из горлышка. – А может, зря я не выскочил тогда? Как ты думаешь, а?

Налетел пассажирский, просквозил перед ними цепью светящихся, загадочных чьей-то чужой жизнью окон, и опять стало тихо.

– Неумолимая честность… – сказал Юнатов.

– Как?

– Неумолимая честность. У анонимных алкоголиков есть такая фишка, я полгода к ним на собрания ходил, но потом все равно напился, зато вот это запомнил.

– Не помогает? – спросил судья.

– Как не помогает, – сказал Юнатов. – Многим помогает. Но только если есть вот эта самая неумолимая честность. Надо снова, что ли, сходить…

Зуммер смолк, огни погасли, и шлагбаум поднялся. Юнатов тронулся. Мотоцикла нигде не было видно – видимо, его еще днем укатили как вещдок.

– Эд! – позвал судья. – Эд, дурья твоя голова, хочешь тоже пригубить?.. Спит, что ли?

– Похоже, уснул, успокоился, – сказал Юнатов, посмотрев в зеркальце и ничего там не разглядев в темноте.

– Завтра же его отправим отсюда на хрен, – сказал Дмитрий Петрович. – Конечно, будут некоторые проблемы, жениться ведь они не успеют, дочь с ребенком к нему тоже вряд ли сразу сможет уехать. Отсюда-то выпустят, но Штаты могут визу не дать – там формализм страшный, а они еще не в браке. Но профессору теперь сюда лучше не соваться, да?

Юнатов молчал – дворники работали отлично, как и все в этой машине, но моросило впереди в свете фар, а на шоссе, ведущем к городу, стали попадаться встречные, и надо было внимательно следить за мокрой обочиной.

– Пока они тут раскачаются дело возбудить, еще Захарченко обещал потянуть, Эд как раз будет уже там. А вы ему туда запись перешлете – по ней же видно, что ничего бы не случилось, если бы другая машина его не толкнула?.. Но если вы будете про это писать, меня не упоминайте, если можно. Председателю суда я сам все объясню, он поймет, у него тоже дочь – не приведи господи…

– Алиби, – сказал журналист.

– Что – алиби?

– Вычитал там, нагуглил, пока за решеткой сидел, – пояснил Юнатов. – Про этого самого Бахтина, про которого пишет диссертацию ваша хорошая дочка Дарья. У него интересная мысль есть: у нас нет алиби в бытии. То есть никто не имеет права сказать: мол, меня там не было, я не видел, не заметил, отвернулся как раз в этот момент… Интересная мысль, да?

Он покосился на судью, но тот тихонько захрапел – сделал вид, что тоже уснул. Ближе к городу на шоссе появились фонари, вести стало легче, дождя тут не было, а фонари освещали розовым светом лимонные деревья. «Зачем же осень так прекрасна в Тудоеве? – думал Юнатов. – И ведь все знают, что будет дальше – зима, то есть смерть. А впрочем, смерти, наверное, нет…»

И он промурлыкал: «Honesty is such a lonely word»…