Захарченко увел журналиста, чтобы снова запереть его в клетке, а Антон подошел к столу, ни на кого не глядя, налил себе коньяку в чужой стаканчик, выпил залпом, задохнулся, зажал рот и побежал к фикусам, сблевал в горшок.

– Ничего, я уберу, – сказал Хурали.

– Антон, поди морду умой, глаза бы мои вас всех не видели. Это он не от коньяка, а от вранья вашего, – сказала Затеева и повернулась к Идрисову: – Я и сама сейчас тут все заблюю, вы отойдите-ка лучше.

Антон ушел, но вскоре вернулся вдруг с флейтой. Поднес ее к губам – и одинокая, без оркестровки, но чистая мелодия поплыла над растоптанными бюллетенями и объедками бутербродов.

– А он у тебя неплохой парень, – сказал Журков тихонько Затеевой. – Только ему пить нельзя, да и здесь ему теперь туго придется. Хочешь, я в институт его в городе устрою, на юридический?

– Да, иногда он неплохой, – сказала Елена Викторовна еще тише. – Только труслив и врет часто. Так что на юридический ему было бы самое то. Конечно, в Тудоеве как же не врать, но это еще и гены. Твои, Дима, гены…

– Что? – спросил он ошарашенно.

– Что слышал. Неужели ты не заметил, как он на тебя похож?

– …А Колька знает? – спросил судья, помолчав. – А сам Антон?

– Антону это зачем, он считает моего мужа отцом. Я же за него вышла, когда еще беременная была. Ты ведь смылся, а он меня любил и любит.

– Почему вы мне никогда об этом не говорили?

– Ты уже нажрался, что ли? – спросила Елена Викторовна. Антон все еще продолжал играть и, хотя был пьян, в музыке не врал. – Я бы и тебе ничего не сказала, но не хочу, чтобы вы делали из нашего сына доносчика. Пусть уж лучше отсидит за то, что сделал, если виноват. Слышишь? Если уж ты не можешь помочь его отцу – не кровному, а настоящему отцу, который его на ноги поднял, тогда сделай хоть с этим что-нибудь. Иначе я завтра навещу в больнице твою дочь и расскажу ей, что у нее есть такой братик. Пусть-ка она тоже поживет с этим…

– Хорошо, – сказал судья другим тоном. – Это я сделаю.

Он отошел, подошел к Идрисову, тронул его за рукав и показал на дверь.

На улице тучи опять заволокли небо, и если бы не свет из окон, ничего бы не было видно, а так видны были белая и черная машины и желтые, а дальше теряющиеся в темноте кусты.

– У меня там, в машине, приговор по делу Затеева, – сказал судья. – Кое-какие листы, правда, кровью забрызганы, но ничего, это копия…

– Что это вы вдруг вспомнили? – спросил Идрисов.

– Там интересная проговорка у подсудимого есть в одном месте, я еще в протоколе более подробно завтра посмотрю. Вообще-то он показаний против вас на следствии не давал, надеялся на вашу помощь, наверное…

– Я им помогал и помогаю материально.

– Это похвально, – сказал судья и почувствовал, что на самом деле порядочно пьян – ему пришлось даже ухватиться за стену. – Но приговор я могу отменить и направить дело на новое рассмотрение. Может, Затеев в другом составе суда больше расскажет. Можно же ему и подсказать через адвоката – как вы думаете?

Из школы вышли учительницы, успевшие одеться в плащи и ставшие сразу какими-то более живыми, завуч и Лаптева с Шитовой. Остановились, привыкая к темноте, чтобы идти уже дальше по аллее и по домам.

– Вот темнотища-то, хоть бы фонари повесили!

– Так а зачем тут фонари, школа же только днем работала всегда.

– Хоттабыч, мы уже домой, да? Директор нас отпустила.

– Идите, но завтра все будьте на месте на случай чего.

Они ушли в темноту, и глава спросил у Журкова:

– А если я выполню какие-то ваши условия?

– Ну тогда, – сказал судья, – я напишу докладную записку председателю и укажу, что подсудимый – мой однокурсник. Пусть передают дело другому судье.

– А где гарантии, что тот судья не отменит?

– Таких гарантий нет, но вообще это нечасто бывает…

– Ладно, что вы хотите сейчас?

– Да сам не знаю, – сказал судья. – Показания против журналиста я, считайте, не давал, выпускайте его и давайте вместе думать, что дальше…

Вдали, в аллее, послышался женскими голосами мат-перемат: наверное, они наступили там в темноте в лужу.

– Ну давайте решать, – сказал судья, когда все опять собрались. – Это статья двести шестьдесят четыре УК, часть первая, нарушение правил дорожного движения, повлекшее тяжкие телесные повреждения, там до двух лет, но могут быть и принудительные работы или условно. Оставления места происшествия по части второй ведь не было – они же ее, наоборот, сами сразу в больницу повезли. Как раз, если я судья и веду процесс, остальных тут шесть человек, как присяжных в районном суде. Эд и Хурали – запасные…

Агеева собирала в полиэтиленовый мешок пустые бутылки, стаканчики и объедки, потому что Хурали был занят – переводил Эду.

– А что тут решать, – сказала Затеева, – что сделано, то сделано. Надо, чтобы все было честно – так ведь Настя говорит? Господи, ну ты хоть будешь знать, Антон, за что сядешь, а вот отец твой вообще ни за что, а я, получается, одна теперь…

– Это была случайность, скорее всего, он получит условный… – сказал Журков. – Характеристику глава администрации ему подпишет…

– Да и вы, ваша честь, может быть, из областного в наш районный суд позвоните, – сказала Агеева. – Ну там, по ватсапу как-нибудь…

– Я подпишу, – сказал Идрисов. – Насте денег заплатим побольше, тут и от ее позиции много будет зависеть…

– Look, there was no collision at the crossing, – сказал Эд. – There was no white car. I lost my balance myself and we fell down. It’s my fault[45].

Хурали перевел:

– Он не может больше слушать это вранье. Он говорит, что не было никакого столкновения на переезде. Не было белой машины. Он сам не удержал равновесия. Он берет вину на себя…