На участке начался подсчет голосов. Ожившие манекены перевернули урны, вытряхнув содержимое на стол, где вырос ворох белых и голубых бюллетеней.

– Посторонних… – начала было завуч.

– Да нет тут уже никого посторонних, – сказала Затеева.

Учительницы стали разбирать бюллетени, выкрикивали результат, складывали их в неравномерно растущие стопки, а завуч ставила отметки в лежащих перед ней листах.

– Идрисов! Затеева! Затеева! Носов! Носов! Идрисов! Затеева! Недействительный! Носов! Носов! Идрисов!..

Стопки бюллетеней росли: самая большая – за директора школы, а за Идрисова и Носова сначала были сравнимые, но вскоре та, что за Носова, начала быстро расти – пошли вечерние бюллетени.

Антон не выдержал и бросился обнимать журналиста:

– Здорово мы с тобой замутили! Я скажу Носову, чтобы за счет города тебе новую камеру купить, ты заслужил. – Он повернулся к Захарченко: – Ты хоть понимаешь, как теперь здесь все переменится? За это надо выпить!

– Носов! Носов! Затеева! Носов!.. – продолжали учительницы.

– Переменится? – скептически спросил капитан. – Где? В Тудоеве?..

– Мы тут водку ограничим, чтобы не спаивали народ…

– Где, в Тудоеве?

– Мама, а ты что молчишь?

– Хорошо, хоть контрабас успели, – сказала Затеева. – А нового рояля нам уже не видать. На рояле, он, конечно, еще больше украл бы, ну и бог с ним. А теперь тут будет пустыня…

– Носов! Носов! Затеева! Носов!.. – продолжали выкликать бывшие манекены.

Наконец последний листок перекочевал из исчезнувшей кучи в стопку за Носова, и завуч, сосредоточенно подсчитывая свои палки и галки, закурила уже на месте, стряхивая пепел на пол:

– Получается явка – пятьдесят три процента. За вас, Елена Викторовна, триста шесть, за Идрисова – сто семьдесят… Недействительных восемь… а за Носова (театральная пауза) – двести двадцать!

– Агеева! – крикнул Антон. – Шампанского!

Антонина пошла за припасами, но в дверях столкнулась с судьей и Лаптевой, которая с сияющим видом шествовала впереди.

– Успели! – торжественно объявила она. – Чуть по дороге не родила, но успели, все в порядке! Два триста! Чуть недоношенная, но это не страшно, все хорошо!

Никто ничего не переводил Эду, он и так все понял по торжествующему лицу Лаптевой и бросился обнимать судью. Но тот был словно ватный – до того перенервничал и устал. Агеева сбегала в гардероб и вынесла обоим по пластиковому стаканчику коньяку.

– Мне нельзя, наверное, – с сомнением сказал судья, уже держа стаканчик в руках. – Надо еще назад ехать, у меня заседание назначено на завтра, мы потом за Дашей и внучкой вместе с женой приедем…

– Вам не повредило бы сейчас, – сказал Юнатов. – Если хотите, я могу повести машину. Прав у меня с собой нет, но вы отмажете в случае чего.

– Слава богу! – сказала Елена Викторовна. – Все кончилось. Какое все это имеет значение по сравнению с тем, что новый человек родился!

– Ура! – закричали все хором.

– За Настю! – сказал Юнатов. – За ту и за эту, за обеих…

Антонина и Хурали тащили еще выпивку и закуску, все стали выпивать, тормошили судью и Эда, наливали, заставляли пить, завуч – любительница дискотек – включила на своем телефоне музыку, и бывшие манекены с нею во главе пустились в пляс, а за ними Антон с Лаптевой и Шитовой. Прихрамывая, но выделывая коленца, выскочил в круг и профессор из Массачусетса.

Они не сразу заметили, как на пороге возник Идрисов. Шитова первая его увидела, толкнула Лаптеву в бок, и все застыли – все-таки они его все еще побаивались.

– Ну что же вы? – сказал глава. – У нас же праздник, вы уже все посчитали, давайте! И мне шампанского, сегодня Аллах не обидится…

Завуч нажала на телефоне кнопку, музыка оборвалась, и тишина наступила такая, словно на уроке был задан вопрос, а ответа никто не знал.

– Мама! – позвал Антон. – За тебя же сто процентов отдали! Все было честно, почему ты молчишь?

Затеева смотрела на Идрисова. Тот подошел, подвинул к ней по столу горку белых бюллетеней:

– Елена Викторовна, это же правда, все за вас! Это же всенародная поддержка, и я вас от имени территориальной избирательной комиссии…

– Не хочу! – крикнула Затеева и смела свою стопку бюллетеней на пол. – Ненавижу вас! И весь этот ваш Тудоев! Ненавижу! Носов! Теперь Носов. Лучше бы уж ты, прости господи!

– Носов?! А кто это? – спросил глава, поворачиваясь к Антону.

– Ну наш новый глава… Наверное… – Антон стушевался под его взглядом. – Но надо, конечно, официальных результатов дождаться, и с других участков тоже…

– А мне результаты уже известны, – сказал Идрисов. – И даже в ТИКе уже согласованы. И сейчас я их вам объявлю. Объявляю… выборы недействительными!!! – Он скинул со стола на пол все бюллетени и стал топтать их ногами. – Антонина, шампанского!

– Вы! – крикнул Антон. – Вы хотите украсть нашу победу! Захарченко!..

– А я чё, – сказал Захарченко, отходя к фикусам. – Я – как по закону.

– По закону запрещается агитация в день голосования, – сказал Идрисов и повернулся к Юнатову: – А вы же сегодня свою заметку запустили? Да еще сам кандидат с этим бегал. Это же грубейшее нарушение, правда, судья?

– Это дело не нашего судебного состава, – осторожно сказал судья. – Но, наверное, так.

– Ну вот! – сказал Идрисов. – Проведем новые выборы, а пока я и. о. И эта отважная девушка Настя – сколько нарушений она сегодня выявила? Лаптева, Шитова, вы же тоже видели? Вы же подпишете?

– Подпишем, подпишем!..

– А эта ужасная баба… Никитична, что ли? Ее и на других участках тоже видели. Это же ужас, что она творила!

– Ужас! Ужас! – подтвердили Лаптева и Шитова. – Шкандыба ее фамилия! Это Танька Шкандыба из Макдоналдса!

– Не зря же отважная девушка пожертвовала своей рукой! – подытожил Идрисов.

– В конце концов получилось то, чего она добивалась, – сказал Юнатов. – По большому счету все вышло довольно честно.

– Это вы опять про честность? – сказал Журков, которому выпитый коньяк развязал язык. – А как насчет того, что вы решили проехаться на несчастье этой девочки? Это вы в газетах воспитываете таких сумасшедших, это вы утром говорили Антону, что хоть бы собаку убили, это вам ради смуты нужна кровь! Как там у вашего Достоевского? Вы и убили-с!..

– Ну уж нет, – сказал Юнатов. – Это вы убили-с! И вы, и вы, и вы, и весь этот ваш балаган, и вы тоже, судья, потому что если бы в стране был суд, то ничего бы этого не случилось. Вы убили-с!..

Наступила пауза.

– Капитан Захарченко! – сказал, сразу протрезвев, судья. – А почему вы проигнорировали распоряжение главы района и выпустили этого из-за решетки? Поместите его обратно. Не знаю, что там случилось на переезде, это установит следствие, но пока я предъявляю господину журналисту другое обвинение. Утром я был свидетелем того, как Антон передал ему четырнадцать тысяч восемьсот рублей за заметку в газете. На взятку это, конечно, не потянет – он мелкая сошка, а не должностное лицо, – но это коммерческий подкуп – статья двести четыре УК, по части первой там до двух лет всего, но ему хватит. А поскольку он может попытаться уничтожить улики и давить на свидетелей, его надо изолировать. Антон, тебе в случае добровольного заявления ничего не будет… Антон?.. Подтверди!

Антон молчал, собираясь с духом.

– Ладно, не мучайся, – сказал ему Юнатов. – Тут мне возразить нечего. Неумолимая честность, как там у них. «Honesty is such a lonely word»…

– Давай пока снова туда… – сказал Захарченко Юнатову. – Так тебе и безопасней пока, черт его знает, что еще они тут придумают.