На избирательном участке все переменилось: теперь люди шли сюда потоком, бывшие манекены ожили, работали быстро и четко, собирая подписи и раздавая бюллетени, а Лаптева и Шитова, здороваясь через одного, показывали, куда что надо опускать. Затеева смотрела на новую реальность со смешанным чувством, еще не понимая, что случилось и как к этому теперь отнестись, а на местах для наблюдателей остались только Даша на стуле и Журков рядом с ней на скамейке.

– Смотри, как они вдруг все поднялись, – сказала Даша с восхищением. – И ведь это не за главу. Вот это и есть настоящий карнавал – ты никогда не знаешь, чем все кончится. Наверное, они вернулись с шашлыков из-за дождя, а тут и Настя подняла бучу в ТИК. Как ты думаешь?

– Не знаю, – сказал судья. – И нам с тобой лучше бы отсюда уехать…

Прихрамывая на ту ногу, где на коленке была дырка на джинсах, вошел Эд и направился к Даше, а следом шли Агеева с Хурали. Даша, меняясь в лице, смотрела на жениха и спросила по-русски:

– Эд, что с твоими очками? Что с твоей рубашкой, почему она оборвана и в крови?

– Sorry?..[34]

Хурали стал переводить на автомате, но Эд и так уже как будто все понимал.

– Glasses? Oh yes, it’s there… it’s a pity, they were very good glasses. Two hundred dollars…[35]

– Where is Nastya, Ed? What happened to Nastya?[36]

– Что они говорят? – с беспокойством спросила Лаптева. – Эй, Хурали?

– Oh, Huraly! I’m glad you’re here. – Эд снял почти бесполезные теперь очки и тряс ими. – Don’t you know if I can buy a new pair of glasses somewhere in this town?[37]

– Жалко очки, они двести долларов стоили, – перевел Хурали. – Он спрашивает, можно ли здесь где-нибудь купить новые.

– В торговом центре в воскресенье работает «Оптика», – сказала завуч. – Я один раз в субботу на дискотеке разбила и тыкалась, как крот, а там как раз купила.

Эд переводил взгляд с одной говорящей на другую, лишь бы не смотреть на Дашу. Та трогала пальцем ссадину у него на лбу, щупала разорванную рубашку, попыталась даже наклониться, чтобы исследовать дырку на колене.

– Да, точно, там работает, – сказала Затеева. – Какая у него близорукость?

– What kind of glasses do you need? How many diopters?[38]

– Oh, minus five, Mr. Huraly. Can you go and buy it for me? I’ll give you money, how much? Any that will be, at least as hard as possible. Is that enough?[39] – Он уже совал ему пять тысяч.

– Where is Nastya, what about Nastya?![40] – истерично крикнула Даша.

Хурали выхватил у Эда пятерку и убежал.

– Just don’t worry, you can’t worry in your condition. Do you remember if she’s left-handed?[41] – осторожно спросил Эд.

– No, I didn’t notice, we sat on the same desk in literature class, she always wrote with her right hand… – Она повернулась к отцу: – Dad, what’s wrong with her? Why didn’t you tell me?[42]

– She will be alive, but without her left hand, – сказал Эд, опускаясь перед ней на колени. – Honey, let’s get out of here…[43]

– В конце концов, она сама во всем виновата, – сказал судья.

– О боже, из меня что-то течет!.. – пролепетала Даша почти неслышно.

Лаптева и Шитова бросились к ней.

– Ничего страшного, это воды, у тебя воды отходят, – сказала Лаптева. – У меня тоже так было с Артемом, прямо на работе в магазине… Но надо быстрей в больницу, скоро начнутся схватки.

– Я позвоню, – сказала Затеева, вскакивая. – Ирина Владимировна, главврач…

Журков и Эд уже вели Дашу к выходу – она была вся белая от страха, бормотала Настино имя на английский манер и шла еле-еле.

– Пусти, – сказала, отталкивая его, Лаптева Эду. – Мужикам там нечего делать, профессор. Все будет хорошо, жди здесь, я сама с ними поеду…

Провожая их до выхода из школы, за ними пошли все, кроме завуча и учительниц, потому что народ продолжал идти на участок плотным потоком. В вестибюле дорогу Эду преградила неумолимая Антонина, и все услышали только, как судья завел машину и она отъехала. Когда этот звук стих, а остался только шум шагов и говор избирателей, буфетчица, провожая их глазами, спросила Юнатова:

– Слышь, журналист, как тебя? Как пирожки? Еще свежие должны быть, я их полночи пекла.

– Очень вкусные, – сказал Юнатов из-за решетки. – Спасибо.

– Думаешь, Носов теперь наберет? – спросил у него Захарченко.

– Ну ты же сам видишь…

Мимо них на участок шел и шел народ. Новые избиратели отличались от прежних еще и тем, что подходили к буфету и даже что-то покупали: кто бутерброд, кто пирожок, кто стакан соку. Эд вертел патлатой головой и близоруко щурился, не в силах ни понять, что происходит, ни успокоиться.

– Там бутылка коньяка открытая, – сказала Антонина Юнатову, – просунь ее сюда, я профессору рюмку налью, ему сейчас нужно.

В самом деле, похолодало, и в мокрой рубашке Эда била крупная дрожь, ставшая особенно заметной, когда он принял у буфетчицы рюмку.

– Выпьем за твою дочь, – сказала Антонина. – Она вот-вот уже будет с нами, все будет хорошо, вот Хурали молился Аллаху за нее.

– Doch? – переспросил профессор. – Oh, yes, daughter. I think if God willing and everything goes well, we will call her Nastya…[44]

– Они назовут ее Настей, – догадалась буфетчица.

Эд опрокинул рюмку в рот, вернул ее Антонине и перестал дрожать.

В школу в сопровождении целой свиты, размахивавшей триколорами и синими флагами с надписью «ЛДПР», вошел Носов – мужичок довольно плюгавый, но с лицом, приобретавшим на ходу начальствующее выражение. Те, которые в свите, стали без спросу хватать пирожки и жевать их – платить они явно не собирались, и Агеева выскочила перед прилавком загородить его своим телом, била наглецов по рукам:

– Захарченко! Это что, новая власть теперь такая будет?

– Я возмещу, – сказал Носов. – Сегодня праздник. Елена Викторовна, добрый вечер! Все ли у вас в порядке на участке, нет ли каких нарушений?

– Ура! – закричал Антон, выхватил у кого-то флаг и стал им размахивать. – Я так и знал, народ победит!

– Не рано ли вы празднуете победу? – спросила Затеева Носова.

– Это не победа, это разгром, – сказал Носов. – А школу вашу, Елена Викторовна, мы перепрофилируем в ПТУ при стекольном заводе – хватит учить русский народ всяким Моцартам, Чайковскому там, который, прости господи, вообще был педераст.

– Вы голосовать пришли? – спросила Затеева. – Так идите и голосуйте, а дальше посмотрим.

– Мне незачем голосовать за самого себя – за меня голосует народ!

Вбежал запыхавшийся Хурали с очками для Эда в бумажном пакете, передал их ему и испуганно оглядывался. Эд водрузил на нос очки, которые были ему маловаты, и теперь тоже, привыкая к линзам, пытался разобраться в массовой сцене.

– А вот таких, как этот, в Тудоеве больше не будет, – торжественно сказал Носов, показывая на Хурали.

– Мудак ты, вот что я тебе скажу, – сказала Антонина. – Эх, надо было все-таки за Хоттабыча голосовать.

– Тебя, – сказал Носов, показав на Антона пальцем, – мы сделаем главным редактором районной газеты. А пока мне надо объехать другие участки, а потом быть в ТИК.

– Понял? – сказал Антон через решетку Юнатову и взмахнул флагом ЛДПР. – Переезжай к нам в Тудоев, будешь моим заместителем, хорошую зарплату положу…

Толпа так же исчезла вслед за Носовым, как и появилась, и избиратели больше не шли – наверное, все уже проголосовали.

– Капитан, – сказал Юнатов. – Брось мне сюда через верх Настину сумку, она там, на скамейке. Там ее айпад, я пока погуглю кое-что, чтобы зря не терять время в застенках.

– Выходи, – сказал Захарченко, отпер замок и снял его с петель. – Я тебя освобождаю под свою ответственность. Сейчас голоса будем считать, а наблюдателей никого уже не осталось, кроме Шитовой, – ты у нас будешь гарантом. Только умыться не помешало бы тебе.

– А правда, – сказала завуч, как раз вышедшая покурить. – Уже без пяти восемь, пора закрывать участок. Вот какой день-то длинный получился – а все равно пролетел. Василий и ты, журналист, пошли покурим?..

Они вышли к клумбе, где уже стемнело, и дальше в аллее не было видно ни зги. Завуч затянулась, выпустила дым и стала смотреть на небо, которое прояснело, и на нем теперь высыпали по-осеннему яркие звезды. Она смотрела так внимательно и заинтересованно, что и двое других тоже задрали головы. Мгновенным росчерком пролетела и исчезла комета.

– Видели? – спросил Захарченко. – Дочка у нас родилась. Настя…