Все дело в том, что я переписывалась с Аннушкой. Мы могли бы говорить и с глазу на глаз, но это было бы не то. Рассказывать про любовь стремно, а писать – самое оно. Вот Аннушка и писала. Любовь у нее была давняя. С конца мая или даже середины апреля. Она сама путалась в показаниях. Но главным было не это. Главным было то, что буквально на прошлой неделе ее любовь стала взаимной. По крайней мере, с вероятностью девяносто процентов.

Сосед по пожарной лестнице – так мы звали Аннушкину любовь – оказался вдруг не просто соседом. Раньше они встречались только случайно, когда Аннушка, поссорившись с матерью, убегала прятаться к пожарной лестнице, а он иногда стоял там, непонятно зачем. Может, тоже от кого-то прятался, а может, пробовал курить, хоть Аннушка клялась, что никаким табаком там не пахло.

В первый раз, увидев незнакомого парня у выхода на пожарную лестницу, Аннушка испугалась и даже со страху через пять минут помирилась с матерью, хоть обычно дулась на нее не меньше часа или даже двух. Во второй раз ей стало интересно, потому что парень оказался симпатичным, по крайней мере, в Аннушкином вкусе. У него были короткие светлые волосы, голубые глаза и тонкий нос с горбинкой. «Блондин, – объясняла нам потом Аннушка. – Представляете? Настоящий блондин!»

Мне-то было уже все равно – настоящий или не настоящий. Я вообще не могла понять, почему раньше мне казалось, что блондин красивее брюнета. Или кого там еще? Вы сейчас скажете: это потому, что тебе понравился человек с темными волосами. Может, и потому, а может, и вовсе нет. Вдруг я поумнела просто?

Но Аннушкин блондин оказался настоящим красавчиком, так-то. Это признали все. Даже Ульяна, у которой всегда в голове две мысли, и одна про поесть.

Он оказался красавчиком и, встретившись с Аннушкой в третий раз, решительно спросил:

– Девушка, откуда вы такая красивая?

Аннушка ошалела, потому что комплимент был скользким, и не таких ждет девушка от человека, который понравился. В общем, она не ответила, а он на что-то другое так и не раскрутился. Ну в смысле в тот раз. А зато при следующей встрече сразу взял быка за рога. То есть – Аннушку за локоть и спросил не менее решительно:

– Хочешь посмотреть «Хоббита»?

«Хоббита», надо сказать, Аннушка смотрела с отцом раз восемнадцать, начиная с премьерного показа в кино и заканчивая полуночными субботними сеансами у домашнего телевизора, когда мама только качала головой и, не слушая ни дочь, ни мужа, рыбкой ныряла в дальнюю комнату. Ну, это Аннушка рассказывала, что рыбкой. Но я ее матушку видела, я верю. Она хоть и старая уже, гибкая и подвижная. Я и в шестнадцать так не могу – сейчас в кухне у плиты, а через секунду – в комнате на диване, да еще и с чашечкой кофе в руке.

Несмотря ни на что, на предложение посмотреть «Хоббита» Аннушка согласилась и не пожалела. Хотя никакого фильма они так и не увидели. Блондин что-то перепутал, и в кинотеатре, куда он повез Аннушку, показывали вовсе не «Хоббита», а какую-то свеженькую муть. На муть Аннушка не согласилась (отцовская закалка), зато согласилась на прогулку по набережной и чашку кофе в кафе.

И заверте… Ну в смысле, Аннушке еще сильнее понравился блондин, оказавшийся к тому же Ярославом. Да, именно Ярославом и ни в коем случае не Яриком. Уж лучше Славой, если у кого вдруг язык заплетается. У Аннушки язык, к счастью, не заплетался даже от любви, и имя Ярослав она приняла спокойно и с некоторой гордостью. Красивое же, да? Длинное, но красивое. К тому же ему оно подходило. Он и сам был длинным, но красивым.

А потом Ярослав пригласил Аннушку на дачу. Ничего такого, родители Ярослава обещали глаз с них не спускать. Не Аннушке обещали, а ее маме и папе. Представляете? Они даже познакомились ради этого. И Аннушку отпустили, хоть папа и не очень одобрял такую стремительность в развитии отношений.

– Могли бы во дворе погулять, – ворчал он. – Хоть недельку. Или две.

– Чтоб над нами все соседи ржали? – возмущалась Аннушка. – Тыкали пальцами и дразнились?

– Делать соседям больше нечего, – неуверенно возражал папа.

– Есть чего, – признавала Аннушка, – но они чем-нибудь пожертвуют. Ради нашей любви.

Услышав про любовь, папа чуть не хлопнул Аннушку по заднице, но вовремя вспомнил, что ей уже шестнадцать, а ювенальная полиция и иже с ней, скорее всего, не дремлют. Поэтому хлопнул папа комара на стене и то промахнулся. Но сказал, что никакой любви не допустит. По крайней мере, на глазах у соседей.

– Поэтому мы поедем на дачу, – вкрадчиво пояснила Аннушка.

И вышло само собой, что папа оказался в тупике.

Они уехали на дачу к Ярославу, и вот оттуда Аннушка и писала мне письма про любовь. Ну а кому ей было писать? Не маме же с папой и не Ярославу. А чувство, похоже, накрыло ее не то что с головой, а еще пару этажей захватило. Вернее, захватило бы, если б они были.

Но Аннушка писала не только про любовь. Она сообщала мне обо всем, что узнавала про Ярослава. Какие он фильмы любит. Кроме «Властелина колец» и «Хоббита», разумеется, – с этими и так было ясно. Какую музыку слушает. Я бы не поверила на ее месте. Потому что он вроде как слушал «Аквариум». Какие книги читает. Тут вообще выходило странное. С Аннушкиных слов, у Ярослава весь второй этаж дачи и гостевой домик были заставлены самодельными стеллажами, а в них хранились книги, книги, книги. И Ярослав почти все читал.

А еще Ярослав занимался бегом. И вот узнав про это, я поинтересовалась: «А он стайер?» «Или спринтер?» Почему-то эти вопросы ушли у меня не одним сообщением, а разными. Но это оказалось не самым страшным. И даже то, что у слова «спринтер» куда-то подевалась буква «с», тоже было форменным пустяком. По сравнению. Знаете с чем? С тем, что оба эти сообщения ушли никакой не Аннушке, а вовсе даже Тиму.

Я не знаю, как такое могло получиться. Тим в списке контактов мессенджера был у меня вторым, после Аннушки. И вот как-то я ухитрилась написать для нее, а выслать ему.

Если бы Тим не прочитал или не обратил внимания, я бы не сразу и поняла, что натворила. Но он ответил. Тим написал: «Привет! А он – это кто?»

⁂

На самом деле я каждый день боролась с желанием написать Тиму. И даже не о том, что я его люблю. Писать об этом у меня не хватило бы ни сил, ни смелости. А еще ума бы как раз хватило не писать.

Но о чем-нибудь поговорить с ним хотелось почти нестерпимо. Писать в личку просто так у меня не поднималась рука, а придумать повод пока не получалось. И я просто маялась и ждала: а вдруг он напишет первый.

И вот он написал. Правда, как оказалось, в ответ. Да еще на такие мои идиотские вопросы.

«Привет! – написала я. – Прости, пожалуйста, но это сообщение я хотела отправить не тебе».

«Нет? – будто бы удивился и даже чуть огорчился он. – А я уже почти придумал историю принтера-стайера, который умел распечатывать только рукописи в сто авторских листов и докторские диссертации».

Я почувствовала, что сейчас заплачу. Это было так глупо, но я ничего не могла с собой поделать. Слезы вообще дело дурацкое. Но попробуй с ними справься.

В общем, вместо того чтобы придумать какой-нибудь остроумный ответ, я сидела и ревела, а Тим что-то строчил в графе сообщений, ну или просто оставил в ней курсор.

Никаких новых сообщений не было.

И тут я сообразила, что, если сейчас не напишу ему хоть что-нибудь, он решит, что разговор окончен. А мне меньше всего на свете хотелось, чтобы это так и было.

«Прикольно, – быстро набрала я. – Ты можешь сочинить настоящую сказку. И отправить ее на какой-нибудь конкурс. Или на олимпиаду. Ты знаешь, что бывают олимпиады по литературе литературоведческие, а бывают творческие?»

«Кстати, про олимпиады, – мгновенно отозвался Тим. – Двадцатого я как раз еду на олимпиаду по литературе. В Питер».

Я замерла. Я ведь тоже подумывала съездить на олимпиаду в Питер. Для поступления в университет это нужно было делать, конечно, не сейчас, а в одиннадцатом классе, но потренироваться не мешало.

Правда, до разговора с Тимом я сильно сомневалась, поеду ли. Зато теперь меня будто обдало кипятком. Я вскочила, пробежалась туда-сюда мимо стола с компом и начала набирать ответ, осторожно выбирая слова. Ну, чтобы Тим не подумал, что я еду только из-за него. И тем более не подумал, что собираюсь ему навязываться. Еще не хватало.

После нескольких сообщений выяснилось, что поедет он не один, конечно, а с отцом и одноклассницей.

Если присутствие отца меня ни капельки не смутило, то одноклассница, прямо скажем, не обрадовала. Почему они собираются ехать вместе? Просто потому, что учатся в одном классе? Или она его девчонка, а я, дура, не догадываюсь?

Задавать прямые вопросы было глупо и даже опасно, поэтому я решила вообще про эту девчонку не говорить.

Самое смешное, я не поняла: обрадовался Тим или нет, когда узнал, что мы можем встретиться. Это я обрадовалась так, что чуть не запрыгала. А вот сердце запрыгало по-настоящему, и не только в груди, но и в горле, и в животе, и даже под коленками. Хоть вряд ли, конечно, под коленками могло быть сердце.

Единственное, о чем я еще решилась спросить Тима, это на каком поезде он собирается в Питер. Почему-то мне казалось очень интересным и важным все, что касалось этой поездки. Возможной поездки. Вероятной поездки. И абсолютно невероятной, чего уж там.

Спросила, нашла поезд на сайте РЖД и узнала там же, что Тиму ехать ближе, чем мне. Зато мой поезд приходит удобнее по времени.

А пока я это выясняла и высчитывала, сколько денег понадобится на билеты в частности и на всю поездку в общем, мне пришло сообщение от Аннушки, про которую я ухитрилась забыть.

«Ты можешь за мной приехать?»

Сначала я даже не поняла, что волосы могут быть на ощупь такими. Не мягкими, не жесткими, а то ли как бархат со слишком длинным ворсом, то ли как мех на любимом с детства медведе. Все говорили, что у медведя мех неправильный. Знали, наверное. Но я прижималась к медведю носом, когда больше всего на свете хотелось зареветь.

Сейчас мне тоже хотелось прижаться носом. И лбом, и щекой. И губами, будь оно все проклято. То есть нет. Пусть лучше наоборот, а не проклято.

Но зареветь хотелось тоже. Потому что неправильно было все. С самого первого дня, когда он стоял в своем дурацком синем свитере, смотрел на меня и часто-часто моргал, как будто ему в глаза попал песок. И я тоже стояла и пыталась улыбнуться, но вместо улыбки получилась гримаса. Я провела рукой по лицу, будто стараясь что-то исправить. Я уже тогда поняла, что все будет и будет неправильно.

А сейчас – сейчас я просто прижалась щекой, кажется, к его подбородку и сказала:

– Я все равно…

Но что – все равно, никто не услышал, потому что он сделал шаг и мир перевернулся. И не стало ни света, ни теней, ни холода – ничего такого, что было раньше.

Появилось новое.