Шуша хлопнула дверью так, что зазвенела посуда. Не только в шкафу, ложки в чашках тоже. Залевский вздохнул и чуть-чуть передвинул свою.

– Ты чего стоишь-то? – спросил у Тальки. – Или обиделась тоже?

Талька помотала головой. Не на что ей было обижаться. Если только на себя, что чуть не сошла с ума, когда услышала от Шуши о его исчезновении. А с другой стороны, как тут не сойти с ума? Сколько человек исчезает в этом городе бесследно? Вот именно.

– Так садись, – предложил Залевский.

Сесть можно было только на диван, рядом с ним. Все стулья из комнаты куда-то подевались. Кто их унес? Зачем? Может, его сестрица? К ней тоже гости приходят толпами, и чай пьют, и болтают про все на свете. У них вся семья такая – гости, подружки, приятели. А вот словом «друг» Залевский не бросается. Когда-то он сказал Тальке, что у него всего два друга. Два друга и один Ангел. Талька тогда заревновала жутко к этому Ангелу. Она почему-то решила, что Ангел – девушка. А после оказалось, что Ангел вовсе даже парень – невысокий, пухловатый, ничем внешне не примечательный. Но он однажды спас Залевского из-под электрички. Залевский свалился в щель между перроном и вагоном, он тощий, он туда пролетел легко. А Ангел его вытащил. За куртку, за шкирку и за все остальное, что сумел ухватить.

Оказалось, что Ангел был вовсе не пухлым. У него просто имелись мускулы. В отличие от того же Залевского. А еще он занимался тхэквондо. И Ангелом он был не просто так, а потому, что его звали Вовка Ангелов.

Правда, Залевский его тоже однажды спас. Сам бы он никогда не рассказал, это Шуша случайно узнала и проболталась. Ангелу нужно было срочно отдать долг, а у Залевского как раз скопились деньги на новый магнитофон и что-то там еще звукозаписывающее. И он их отдал – просто так, со своим обычным смешком и прибаутками. «Вернешь, когда сможешь».

Ну и еще выяснилось, про это Талька вспомнила до кучи (тьфу! тьфу! Это же Залевского выражение, чего оно к Тальке привязалось?), что женщина другом не может быть никогда. Никакая женщина и ни при каких условиях. Это Тальку пришибло крепко, но она даже не сказала ничего. Не может, так не может.

– Садись, – повторил Залевский. И даже не повторил привычное, что в ногах правды нет, как нет и выше. Про это «выше» обычно вспоминалось с коротким гнусным смешком. Сегодня не вспомнилось.

Талька перевела дух и села. Ей было не по себе. После пережитого ужаса (а это был самый настоящий ужас) хотелось то ли плакать, то ли забиться куда-нибудь в угол и не высовываться, по крайней мере, до вечера. Надо было уходить с Шушей – вот и все дела. Что она тут с Залевским будет делать? На двоих и без компании?

Залевский обхватил ее мгновенно. Ничего такого – за талию, но Талька машинально отдернулась и двинула локтем.

– Ох!

Залевский только охнул и поморщился, но до Тальки в тот же миг дошло, что она опять попала в больное место и даже, кажется, если правильно запомнила, в самый центр кровоподтека.

Чуткая любящая женщина, ага.

– Прости! – пискнула Талька.

Залевский перехватил ее поудобнее, чтобы Талькины локти торчали в стороны, а не ему под ребра, и сунул ее лицо куда-то себе в воротник свитера. От воротника уверенно пахло «Фаренгейтом». Вот откуда у него «Фаренгейт»? Он же стоит ужас сколько.

Он не тискал ее, не искал застежку лифчика и не пытался просунуть руку в джинсы. Он просто прижимал ее к себе. Крепко. Так, что у нее перехватило дыхание и захотелось вздохнуть поглубже. Вздохнуть, но чтобы с воздухом, который она бы впустила в себя, непременно смешивался этот знакомый и все же совершенно чужой запах «Фаренгейта».

И ей это удалось. А потом Талька почувствовала щекой, что губы у Залевского сухие и горячие, как при высокой температуре, и улетела. Сама не поняла куда.

⁂

– Если бы ты смотрела этот фильм и плакала, я бы, наверное, тебя полюбил.

Глаза у Залевского были серые, но все равно темные. По крайней мере, намного темнее, чем у Тальки. И в них все время плескалось что-то такое, от чего ей хотелось смеяться с ним и плакать тоже. Хоть он говорил, что парни не плачут.

– А где этот фильм можно увидеть? – осторожно спросила Талька.

Залевский пожал плечами:

– Наверное, нигде. У меня на кассете нет. И в прокате он быстро прошел.

Талька улыбнулась. Вот и все. Кина не будет, и, значит, Залевский ее не полюбит. Как просто.

Он наклонился к ней и поцеловал в щеку. Быстро, осторожно и как-то так, что у нее заболело уже не сердце, а все внутри. Боль казалась теплой, будто вода из чайника, и жалящей, как старая крапива. Все было понятно. И безнадежно. Талька всхлипнула.

– Ну что? – спросил Залевский. – Пойду я потихонечку на?

– Я тебя не посылала, – прошептала Талька.

Говорить нормально она не могла, слезы мешали.

– Не посылала, значит, пошлешь, – спокойно объяснил Залевский. – Со мной по-другому нельзя. Ты что? До сих пор не поняла?

– Давай найдем где-нибудь этот твой фильм, – попросила Талька.

– Давай покрасим холодильник в черный цвет, – пропел в ответ Залевский.

Талька схватила его за лацканы пальто. Это было то самое пальто – серое, короткое, дурацкое, в котором она узнала бы его со спины в любой толпе.

– Знаешь, ты кто? – спросила она.

– Знаю, – кивнул Залевский.

– Ты думаешь, я тебя люблю?

Он промолчал.

– Вообще – нет. Ты понял? Ни разу, ни капельки, ни крошечки! Мне плевать, есть ты или нет! Мне все равно! И пошел ты, знаешь куда?

– Я же говорил, что пошлешь, – ровным голосом напомнил Залевский, легко коснулся губами ее лба и побежал вниз.

⁂

Тогда, хоть Талька и разозлилась, ей все равно было Залевского жалко. И она его любила, конечно. И не верила, что он ушел от нее насовсем. Талька почти не сомневалась, что через день или два они поговорят и все вернется на прежние места. Ага, как же.

За этот месяц Талька смогла пережить его ботфорточницу, с трудом, но смогла. У него и раньше были девицы, и Талька про это знала. Но то, что Залевский сказал ей сейчас, было слишком. Слишком, чересчур и вообще. Немыслимо. Невыносимо.

Свадьба – это же на всю жизнь. А даже если не на всю, кому от этого легче? Тальке? Ботфорточнице? Самому Залевскому? Ни-ко-му.

Талька потерла виски и выползла в комнату. Лучше всего было бы спрятаться в дальнем углу, но куда ты спрячешься, если Антон и его приятель оккупировали всю квартиру? Собираются на свою дурацкую рыбалку и думать не думают, что у кого-то рушится жизнь. Вот прямо сейчас рушится. А может… А может, еще можно что-то спасти? Объяснить Залевскому, что он все неправильно понял тогда? Рассказать, что Талька его любит? По-настоящему!

Талька схватила косметичку и застыла перед зеркалом. Нужно накрасить ресницы. А еще веки, губы и щеки. И сделать прическу. И надеть мини-юбку. Нет, лучше не юбку, а трикотажное платье цвета морской волны. Оно узкое и достаточно короткое, чтобы было видно, какие у Тальки ноги. А они красивые. И вообще, Талька красивая. Залевский сам говорил. Да и не он один, но остальных она не слушала. Какое ей дело до остальных?

– Ты чего мечешься? – спросил Антон.

– Я ухожу, – объяснила Талька.

– Вот здрасте! Я думал, ты за нами хоть дверь закроешь.

– Сами закроете, не маленькие.

– Мы-то закроем. А тебя куда несет?

– Туда!

Талька показала пальцем на входную дверь.

– А чего оделась, как на… Тьфу, даже слова не подобрать. Тебя же первый встречный попытается снять и будет прав.

– Я надену пальто! Оно длинное, – успокоила Талька. – И никто не снимет.

– Не, ну пальто тоже могут снять, – подтянулся из другой комнаты Денис. – Если дорогое. Может, проводить?

Талька представила, как она идет через двор к дому Залевского под конвоем, и нервно хихикнула:

– Спасибо. Тут близко и не опасно.

– Да она к хахалю своему, – объяснил Антон.

Тальке то ли показалось, то ли на самом деле Денис недобро усмехнулся.

– Сам ты хахаль, – огрызнулась Талька. – Слово-то нашел!

– Нормальное слово. А вот хахаль твой ни фига не нормальный. Ну зачем он тебе?

– Нужен!

– Да что ты с ним делать-то будешь? Или как в детстве: отдай на игрушки?

– Я разберусь.

– Ну смотри, – кивнул Антон. – Но я бы его с лестницы спустил, так-то.

Талька не стала отвечать. Она обмоталась шарфом, схватила сумку и зонт и выбежала на лестницу.

⁂

– Опаньки! – сказал Залевский. – А хочешь, я еще спою? Только тебе? Вот знаешь, есть песня «Зачем нужна такая?».

Талька встала. Зря она пришла. Ничего не изменится. Даже если сейчас она скажет ему, что любит больше всех на свете. А она, конечно же, этого не сделает. Никогда не делала, нечего и начинать.

– Ну чего ты нахмурилась? Я ж те грю: второй брак – наш. Иди поцелую.

Залевский отставил гитару и потянулся к Тальке. Она отшатнулась, но он успел вцепиться в ее рукава.

– По-целую.

И на самом деле прижался к ее губам. Это было так унизительно и мерзко, что Талька оттолкнула его изо всех сил.

– Опаньки! – повторил Залевский, отлетев спиной в стену. – Во шатает меня! Поддержи как медсестра гражданской обороны! Или ты не медсестра? А меня нужно беречь, между прочим. Я музыкант и тонкая натура.

Талька поняла, что ей уже хватит. Хуже не будет, хуже некуда. А Залевский тем временем сделал несколько осторожных шагов и вдруг оказался совсем близко.

От него пахло не «Фаренгейтом», от него пахло плесенью.

«Вот он кто, – подумала Талька. – Плесень».

Обычная плесень, которая расползлась по ее жизни. Нужно удалять.

Залевский протянул к ней руки и заржал.

Талька увидела зонтик – свой, с которым пришла и бросила на стул. Когда-то ей этот зонт подарили родители. Он был синий, как небо или море, с якорями и парусниками. Он тысячу раз спасал Тальку от снега и дождя. Он был надежным и прочным и крайне редко выворачивался от ветра.

Залевский все тянул руки, все ржал. А Талька размахнулась и, озверев от отчаяния, унижения и чего-то еще, что билось под ребрами и мешало дышать, ударила Залевского зонтом по скуле. А потом еще раз. И еще.

Он опустил руки. Глаза у него вдруг стали абсолютно пустыми, и Талька подумала, что вот сейчас он ее убьет. И может быть, пусть.