Труднее всего было на него не злиться. И пусть он этого не заслуживал, я все равно злилась почти нестерпимо. Наверное, потому, что, как говорили девчонки, я его любила не по-настоящему, а просто хотела, чтобы он был рядом. Из чувства собственности, или как оно там называется на самом деле. А если бы любила по-настоящему, то радовалась бы его радостям, а свои были бы не нужны. И не ревновала бы его к каждой знакомой. И не злилась бы, что он за сотни километров.

Но я ревновала. Даже к Ульяне, у которой всегда в голове две мысли и одна про поесть. Даже к Аннушке, которая давно и безнадежно любила соседа по пожарной лестнице.

И я злилась, что он так далеко. И что я для него как кошка из подъезда. Когда дома, можно и погладить. А если уехал, разве будешь вспоминать?

Вот такая подъездная кошка-собственница, которая не может радоваться тому, что он уехал. Туда, откуда все равно иногда возвращается. Но не ко мне.

Сказать по правде, вернуться ко мне он бы и не мог просто потому, что никогда со мной не был. Со мной не был, но в моей жизни был – вот в чем дело.

Наверное, лет десять назад никто бы не поверил, что мой самый близкий человек живет в соседнем городе. Но это правда. Ближе него только мама и папа, честно.

Я знаю, во сколько он встает, во сколько ложится, какую слушает музыку, какие смотрит фильмы, какие книжки читает. И что ненавидит пиджаки. И что галстук надевал один раз за всю историю, и то на пять минут. А потом решил, что это удавка и никакой от нее ни красоты, ни харизмы. Стащил через голову и повесил в прихожей на гвоздь. Про гвоздь в прихожей я знаю тоже. Он часто про него рассказывает. Ну как час-то? Раз в полгода-то точно. Кстати, вот так говорить – это я у него научилась. Сначала о чем-то сообщить, а потом уточнить, чтобы оно перевернулось с ног на голову.

Он вообще мастер парадокса, и это не я придумала. Так сказала Ольсик – Ольга Олеговна Ольховик. Руководительница нашего ЛИТО, без которой ничего бы и не было. И его бы в моей жизни не было. Ну наверное.

Когда я увидела его в первый раз, я подумала: «Вот парень, который не понравится мне никогда».

Тогда я была уверена, что мне нравятся исключительно блондины с серыми глазами и музыкальными пальцами. И с абсолютным слухом, ага. Только не спрашивайте, для чего мне нужны были те самые пальцы и тот самый слух.

А он стоял – не высокий вовсе. Хотя, конечно, выше меня: это же не фокус – быть выше моих ста пятидесяти восьми сантиметров. И ничего не блондин, а почти настоящий брюнет. Ну, ладно-ладно, темный шатен. Да еще и волосы у него вились и были совсем не короткими. Косу не заплетешь, но длиннее, чем бывает у парней обычно. Сантиметров на семь длиннее.

И вот эти самые волосы сбили меня с толку совершенно. Потому что: «Как у девчонки», – подумала я. Подумала и фыркнула. А потом, наверное, еще и рожу подходящую состроила. У меня, все взрослые говорят, очень выразительная внешность: что в голове, то и на лице. Ничего не скроешь. Вообще ужасно. Но зато Ульянин отец, фотограф, объяснил как-то, что с таким лицом можно стать актрисой. Потому что.

Но становиться актрисой я пока не собиралась, мне и так было нормально. Меня позвали в ЛИТО, и не просто, а после конкурса. А конкурс там получился – ой-ой-ой.

Сначала я не хотела ни в какое ЛИТО. Я хотела победить в конкурсе, получить денежный приз и чтобы появилась публикация в сборнике. Не то чтоб я была совсем наивной и верила в то, что все реально. Но почему не попытаться? Вдруг? Никакого денежного «вдруг», ну в смысле приза, не случилось. Зато случился звонок Ольсик. Что тоже, в общем-то, было чудом.

Ольсик, то есть совсем незнакомая мне Ольга Олеговна, позвонила родителям и долго-долго разговаривала с мамой. Что-то объясняла, в чем-то убеждала. И мама согласилась отпустить меня на пробное занятие. Вернее, на первый разбор. Не полетов, но почти.

А мне сказали, что я не одна написала эссе про Маленького Лорда. В ответ я начала смеяться и вспоминать настоящего Фаунтлероя. И гугукать, и издеваться. Но оказалось – зря. Оказалось, эссе было про правильного героя. Про моего. От любви к которому я чуть не умерла. И это не фигура речи.

⁂

Он стоял у окна и даже по его спине было видно, что вот так стоять без движения – это для него мука мученическая. Я сразу же поняла, что ему больше всего на свете хочется сейчас выскочить из этого узкого коридора и никогда сюда не возвращаться.

Бывают такие люди, для которых неподвижность – это ужас-ужас. Арефьев, в которого я была влюблена весь прошлый учебный год и еще чуть-чуть года этого, тоже был таким. Он всегда куда-то летел, мчался, опаздывал и успевал в последнюю минуту. И при этом у него не закрывался рот, и вокруг него крутились толпы восторженных слушателей. Ну и слушательниц, конечно. Они смеялись, подхватывали шутки на разные голоса, парни оттеняли, девчонки загадочно улыбались и добавлялись в друзья в ВК. А я бесилась. Утром, вечером и днем я приходила в бешенство, и у меня были на то самые веские причины. Каждый раз я говорила себе, что терпеть это невозможно. И каждый раз понимала, что все равно такого, как Арефьев, на свете больше нет и я просто не смогу не думать о нем. Даже если скажу себе, что все кончено. Даже если перестану по сто двадцать раз в день залезать на его страницу в ВК и изучать там каждую фотографию так, будто собираюсь ее рисовать по памяти.

В общем, Арефьев основательно поселился у меня в голове, и я ничего не могла с этим поделать. И всех мальчишек я сравнивала с ним: похож – не похож.

Этот был не похож. Вот только так же не мог неподвижно стоять и ждать. И все сходство.

Я смотрела на него минут пять. Ждала, что он повернется и скажет что-нибудь. Мне скажет. Хоть он был далек от моего идеала мужской красоты, но поговорить я бы не отказалась. Во-первых, потому, что волновалась, а когда с кем-нибудь болтаешь, волнение проходит. А во-вторых, интересно же, когда человек из тысяч книг выбрал для себя ту же, что и ты. А что этот человек – парень и твой ровесник, еще интереснее.

Сначала он не поворачивался. Стоял, и его спина напоминала натянутую струну. Тронь – зазвенит, и хорошо, если не порвется. Потом вытащил из кармана смартфон и заскользил пальцами по экрану.

Пожалуй, в эту минуту я удивилась в первый раз. Потому что это движение, такое обычное у всех, у него выглядело элегантным и даже виртуозным. И пальцы у него были тонкие, с аккуратно подстриженными ногтями. Хоть и не такие длинные, как у музыканта Арефьева, но все равно красивые.

Я же совсем близко к нему стояла, я все это видела. Тем более что немного он все-таки повернулся и теперь был ко мне не спиной, а боком. То есть в профиль – вот как.

В общем, пальцы скользили по экрану, а лицо при этом было таким грустным и серьезным, словно он читал собственный приговор. Но читал с молниеносной скоростью. Так быстро я даже новости не читаю.

Зато недавнего напряжения в нем почти не осталось. Словно он нырнул в эту свою ленту фейсбука (а я подсмотрела – да, можете говорить, что это неприлично, но я все-таки не удержалась и увидела, что у него был открыт именно фейсбук) и до происходящего в реальности ему больше не было никакого дела.

Мне стало обидно. Не то чтоб всерьез, потому что этот человек не вызывал у меня особого интереса, как, например, Арефьев, когда мы только что познакомились. Арефьев стоял тогда с гитарой около моего подъезда и рассказывал анекдоты. Много анекдотов, смешных. А потом вдруг взял мою руку и поцеловал. Через полчаса после знакомства, представляете?

Этот человек явно ничего подобного делать не собирался. Он пялился в смартфон и не видел меня в упор. Я решила, что и пусть. Пусть изучает свою ленту, а я буду изучать его лицо. Потому что интересно же, как оно меняется. Сначала было серьезным и грустным, потом скривилось в ехидной усмешке, а еще потом просветлело, другого слова и не подберешь.

В общем, ему не было скучно. А мне вдруг стало. И резко. Ведь я поняла совершенно точно, что он со мной не заговорит.

Ну и ладно. Значит, заговорю я.

Я подошла, повернулась так, чтобы он увидел меня, и сказала:

– Здравствуйте. Здравствуйте, Тим!

Я же знала его имя. Короткое и странное, как у утенка из сказки. Древняя книжка с этой сказкой лежала у нас на дачном чердаке еще со времен папиного детства. Наверное, мой папа был аккуратным мальчиком – несмотря на древность, книжка выглядела вполне прилично. «Знаменитый утенок Тим» – вот как она называлась. Я сто раз собиралась ее прочитать, и мама сто раз предлагала прочитать ее вслух, когда я была еще маленькой, но как-то не сложилось. А название все равно запомнилось.

Тим в последний раз дотронулся до экрана, тот послушно погас. И я увидела, что на меня смотрят очень внимательные глаза. Мне даже стало чуть-чуть не по себе от этого взгляда. Обычно мальчишки смотрят не так, совсем не так. Я почувствовала, что начинаю краснеть. По-дурацки, как у меня это обычно бывает, пятнами. Пятна горели и чесались, как диатез, и лицо при этом становилось, мягко говоря, не самым подходящим для первого знакомства.

Так вот, я все это чувствовала, а он смотрел и молчал.

– Вы Тим? – повторила я от безнадежности.

Он улыбнулся, как будто только сейчас понял, о чем я спрашивала, и кивнул:

– Да.

– А я Алина.

Он поднял брови. Удивился, что ли? Может, ему про меня не рассказали? И теперь он смотрит и никак не может понять, чего я к нему привязалась. Так я сейчас объясню.

– Мы с вами написали эссе про одного и того же человека. Про Маленького Лорда.

Тим улыбнулся уголком рта и снова кивнул:

– Я слышал. Ты тоже была в Норвегии?

– Нет.

Он сразу перешел на «ты», не спрашивая и не сомневаясь. Наверное, это было правильно. По крайней мере, мне почему-то стало приятно, как будто он признал меня своей. Не в каком-то дурацком смысле, над которым хихикала бы половина мальчишек из нашего класса, а в нормальном. Хорошем.

– Нет? – удивился он. – А я думал, что ты как я. Я вот сначала увидел шхеры…

Он не договорил. Дверь распахнулась, и из нее выглянула черноволосая женщина с гладкой прической. Такие носят балерины или актрисы, играющие учительниц.

– Добрый день! – сказала она низким голосом. – Вы ко мне?

Если бы не увидела и не услышала сама, ни за что бы не поверила, что у молодой хрупкой женщины может быть такой голос. Как будто его пропустили через три слоя ваты.

Тим сразу же повернулся к говорившей.

– К вам.

– И я, – поддержала я.

Ольга Олеговна поднесла к глазам тонкое запястье. Блеснула золотая нитка браслета, бросили в потолок солнечного зайца крохотные овальные часы.

– Сейчас время Тима, – сказала хозяйка часов и посмотрела на меня вопросительно.

– Простите, – прошептала я.

От смущения у меня почти пропал голос. Почему-то я совсем не думала, что своим ранним приходом доставлю кому-то неудобство. Меня всегда учили, что нехорошо опаздывать, а не наоборот.

– Видите ли, – продолжила Ольга Олеговна, – разбор стихов – дело довольно интимное. Особенно первый разбор. Хотя, если Тим не возражает, вы могли бы послушать нас где-нибудь в уголке.

– Я не возражаю, – вмешался Тим, – но я не пишу стихи. Вот чего не могу, того не могу. Ни писать, ни читать.

Как ты мог уехать? Как. Ты. Мог.

В тот самый день, когда должен был начаться конец света?

По крайней мере, я не сомневалась, что он начнется.

Как ты – знающий все и обо всем, спокойный, уверенный, невозмутимый, насмешливый – мог исчезнуть из моей жизни именно теперь, когда я не то что потеряла почву под ногами. Я летела вверх тормашками в пропасть, и мне даже нечем было зацепиться хоть за что-нибудь, если бы это что-нибудь попалось на пути.

Сначала я просто не поверила, что ты уехал. Я решила, что это шутка. Но это была совсем не шутка. Это была правда, от которой захотелось долететь уже до дна той пропасти и там тихонько завыть.

Я знала, что конец света начнется сегодня и что ты единственный, кто мог бы меня от него спасти. Не знаю как. Предупредить, увезти в багажнике, дать координаты тайного убежища. Или просто быть рядом, когда все начнется.

Я верила, что ты обязательно что-нибудь придумаешь. До последнего верила. А потом узнала, что ты уехал и больше нечего ждать.

Это только в кино герой непременно возвращается, чтобы спасти измученную тревогой, пусть и пока еще чужую девушку. А в жизни герою нет никакого дела до этой чужой. В конце концов, у героя есть свои – ну пусть не девушки, пусть дела. А может, и девушки. Как будто ты стал бы рассказывать.

Ты и уехал – то ли по своим делам, то ли спасать своих девушек. То ли просто так совпало: мой конец света и твоя поездка.

И вот тогда я поняла, что придется спасаться самой. Правда, в голове билась трусливая мысль, что не нужно спасаться. Лучше прикрыть уши руками, зажмуриться и ждать, пока все закончится. Но я ее прогнала. Недалеко, но все-таки. Все равно мне было некому рассказывать, как я боюсь.