Они все думали, что у Тальки просто дурацкая привычка – не носить с собой сумку. Конспекты она запихивала в пакет с ручками покрепче и дном пошире. Но главным даже было не это. Главным было, чтобы с обеих сторон пакета на нее и на проходящих мимо смотрели разношерстные котята. Без котят пакет не годился, категорически.

Проездной Талька прятала в карман куртки, а деньги – ну, деньги считались особой статьей. Если были. Потому что обычно в карманах звенела только мелочь, которой не хватило бы даже на десять трамвайных талонов.

Вот это все Тальку и подвело. Практически под монастырь.

Она надела легкую куртку и забыла переложить проездной. Она вообще про все забыла, потому что думала только о том, что у Залевского новая подружка.

Не то чтоб Талька считала, что он одинок и печален, но все-таки одно дело – знать теоретически, что у него кто-то есть, и совсем другое – каждый день наблюдать, как он спускается в вестибюль встречать полноватую наглую девицу в кожаной куртке. Талька знала, что есть такой тип девиц и даже, скорее, не девиц, а теток среднего возраста. Они одеваются в кожаные куртки, напоминающие бочонок, потому что сверху у них воротник-стойка, снизу – планка, плотно охватывающая бедра, а посередине – самый размах и ширина. На головах у этих красоток норковые шапки, будто вынутые из бабушкиного сундука, а на ногах высоченные сапоги-ботфорты.

У девицы Залевского ботфорты были не особенно высокими. Даже без отворотов. Наверное, на отвороты не хватило денег. Или, наоборот, хватило ума сообразить, что чапать весной в сапогах по бедра – жарко и, вообще, не резон. «На то особый отдел, на то особый режим, на то особый резон».

Талька тряхнула челкой, отгоняя и строчку Янки Дягилевой, и мысли про девицу Залевского. Хотя это было больно, конечно. Очень больно. Она-то думала, что, стоит им оказаться в одном десятом классе, Залевский станет ее молодым человеком. Ну пусть не ее, пусть просто свободным парнем в хорошей компании. Что Талька сама попадет в эту компанию, она не сомневалась. Чего ж не попасть, если там Шуша, знакомая с первого класса? Тем более, по всему, Шуша вот-вот должна была превратиться в лучшую подругу.

Но Талька так думала, а на самом деле получилась ерунда.

Начать с того, что, когда Талька пригласила их всех в гости, Залевский не пришел. Все пришли, а он нет. От бешенства у Тальки разболелась голова, и ей нестерпимо хотелось выпроводить всех поскорее и лечь. Можно на пол. Правда, ребята были понимающие. Они заметили, что у Тальки дела так себе и что гости ей хоть и званые, но не в радость без Залевского.

– Зараза он, – сказала Шуша. – Плюнь и разотри. Полиглот фигов. Ричи Блэкмор недорезанный и русская Янка Дягилева. И все в одном флаконе.

Шуша знала, о ком говорила. Она с Залевским два года в одном классе просидела. Это Талька училась в параллельном и видела только флер и красоту.

Но то, что Залевский считал себя полиглотом, и Талька знала.

Хоть говорил он нормально только по-русски, и стихи для песен писал, и девчонок клеил.

Только вот Тальку не клеил. Ни на каком. А она бы, наверное, даже на немецкий согласилась. Ну то есть бросила бы свой выстраданный английский для начинающих и рванула бы на такой же немецкий. Лишь бы Залевский был поблизости. В одной группе, в одном классе. Правда, теперь это не имело никакого смысла. Рядом с Залевским все равно сидела бы его красотка в ботфортах без отворотов. Ботфорточница.

Талька не понимала, откуда в ней столько злости. На Залевского, на его девицу, на Шушу, которая всегда знала, как правильно и кого правильно любить.

Любить Залевского было неправильно по-любому. А уж ей – Тальке – особенно. Ей даже сам Залевский об этом сказал.

– Это все равно что в вафельный стаканчик вместо мороженого налить майонез.

Талька ничего не ответила. Но вечером зашла в магазин, где продавали развесное мороженое, и купила у продавщицы пустой стакан. Продавщица смотрела на нее как на ненормальную, но стаканчик продала. За двойную цену.

Дома Талька выложила в него половину банки «Провансаля», села на балконе и съела все до крошечки. И ничего. Гадко, конечно, но не смертельно. Можно жить. «Надо Залевскому рассказать», – решила Талька. И не успела.

Он провожал ее в темноте. После восьмого урока мальчишки провожали и Шушу, и ее до квартиры.

В осеннем воздухе было больше гнили и сырости, чем кислорода, но Талька дышала им взахлеб и все не могла решиться: сказать? не сказать? Она уже открыла рот, когда Залевский уверенно взял ее руку и прижал к губам. Ничего такого, собственно. Талька видела, он и Шуше руку целовал. На прощанье.

Залевский отпустил пальцы и коснулся губами щеки.

Губы были шершавыми, Талька почувствовала кожей острое тепло и что-то еще. На грани огня и пустоты. Или уже за гранью. Ей стало больно и тесно. Захотелось ударить его или закричать. Но вместо этого Талька скользнула щекой по его губам и прикоснулась к ним своими.

Он отпрянул, будто не ждал ничего подобного. Или правда не ждал?

Талька прижалась губами так, будто если сейчас она отпустит его, то уже навсегда.

Он осторожно взял ее за локти и отодвинул.

– Ты что?

Талька то ли вздохнула, то ли всхлипнула.

– Ты не умеешь, да? – спросил Залевский. – Зачем так-то? Напролом?

Талька не ответила. Она чувствовала, что сейчас или разревется, или подавится этими слезами, как перекисшим ливнем.

Залевский развернул ее лицом к квартире, отступил и легко чмокнул в щеку уже откуда-то сзади.

– Губы должны быть мягкими, – влажно шепнул в ухо.

И исчез. Ссыпался по лестнице, хлопнул подъездной дверью.

«Даже не поговорили про майонез», – туповато подумала Талька.

А через день узнала, что у Залевского есть подруга. В ботфортах.

⁂

В общем, думать она могла только про Залевского. А трамвай катил себе и катил. Громыхал всем, чем мог, трясся и грозил превратиться на поворотах в кучу железного хлама.

Талька сидела у окна. Напротив клевал носом мужик в камуфляже. От камуфляжа несло анисовым маслом, от мужика – мутной дремотой.

Трамвай повернул к площади и оказался на самой длинной безостановочной прямой.

Сзади кто-то рявкнул невнятное. Талька обернулась. Над старухой в клетчатом платке нависли два здоровенных дяденьки.

– Сыночки, так я ж пенсионерка. Мне бесплатно, – бойко объясняла старуха.

«Контролеры», – поняла Талька и спокойно сунула руку в карман за проездным.

Пальцы коснулись холодной подкладки, перебрали четыре жалкие монетки и замерли. Сердце замерло тоже. Под горлом.

– Девушка, ты-то можешь побыстрей? – дохнул перегаром левый контролер.

Правый ласково улыбался, будто почуял что-то.

– Я, – хрипло начала Талька, запнулась, поняла, что врать бесполезно, и выдала как есть, – карточку в другой куртке забыла.

– Ну-у! – взвыли контролеры дуэтом. – А талон купить?

– Денег нет.

Талька вытащила те самые монетки и раскрыла ладонь.

– Тогда пошли! – осклабился левый контролер. – Там разберемся.

– В милиции, – обведя глазами трамвай, объяснил правый.

Талька вцепилась в поручень над сиденьем.

– Сама встанешь? Или помочь? Я могу.

Воздух мгновенно вскипел. Мир перед глазами начал шипеть и плавиться. А Талька подумала, что вот сейчас она превратится в бесформенный ком боли и страха.

– У меня есть карточка, – пролепетала она непонятно зачем. – Ученическая. Просто в другой куртке.

– Колян, сгоняем с девочкой за курткой? – осклабился левый. – Она вон ничего вроде. Третий номер минимум.

Талька машинально прикрыла рукой грудь. Вот только этого ей не хватало. Залевский с ботфорточницей, а она с двумя похмельными контролерами – счастье по полной.

– На!

Басовая нота как будто упала на пол.

Не только Талька вздрогнула, контролеры тоже. По крайней мере, левый, нацелившийся на Талькин свитер.

Мужик в камуфляже даже не поднялся с сиденья. Он просто выпрямился и протянул прокомпостированный талон. Непонятно кому протянул: то ли Тальке, то ли этим вот проверяющим.

Талька сразу заметила, что он раза в два шире в плечах каждого из контролеров. И похоже, они тоже заметили, потому что слегка съежились и поскучнели.

– Чего – на-то? – неуверенно спросил правый контролер. – Мы у тебя проверяли.

– А это не мой. Это девчонки.

Левый контролер дернул головой так, что чуть не снес то ли ползатылка, то ли верхний поручень.

– Она с тобой, что ли? А чего раньше не сказали?

– Я тебе и раньше, и позже могу сказать: твое дело – талоны. Так?

Бас слегка изменился. Как будто металла долили.

– Да все, мужик! Без вопросов! – выставил ладони правый контролер.

Наверное, почувствовал то же, что и Талька.

Тальке захотелось выскочить из трамвая на следующей же остановке, за контролерами. Но денег-то все равно не было, а талон теперь был. Не хватало еще попасться в другом трамвае. Вот контролеры поржут. И вряд ли там кто-нибудь подарит Тальке талончик. Чудеса по талонам – редкость. Да и любые другие тоже.

Сосед в камуфляже на Тальку не смотрел, и она почти забыла о его существовании. Стыд и ужас перемешались, вступили в химическую реакцию и вдруг обесцветились, потеряли силу и напор.

На своей остановке Талька вывалилась из трамвая. Ее сразу же обдало ветром, влажным, пахнущим мокрой резиной и солью. Раньше Тальке казалось, что соль не пахнет, но только не эта – мокрая, крупная, серая, которой посыпают дороги. А может, это была вовсе не соль, а особенная разновидность песка. От запаха и ветра у Тальки заслезились глаза, а в горле появился комок.

Талька достала зеленую пачку. Салфетка пахла бумагой и тошнотворной мятой. Талька осторожно вытерла глаза. Кажется, стало еще хуже.

Она остановилась и всхлипнула.

– Эх ты! – пробасили сзади.

Талька дернулась, салфетка вывалилась из пальцев в цветную от бензина лужу.

– Если из-за каждого придурка реветь, жизни не хватит!

Даже не оглядываясь, Талька поняла, кто с ней разговаривает. Сосед из трамвая – вот кто. Только теперь он стоял на дорожке в трех шагах от нее и ворчал с интонацией доброго дядюшки. Ей стало совсем муторно. Не хватало, чтоб он привязался к ней здесь, где и народу-то не бывает. Даже днем никого.

– Их было двое, – ответила она, хоть за секунду до этого твердо решила молчать.

– И что? – хмыкнул камуфляжный. – Нас-то тоже.

– Ну, значит, были варианты, – вдруг разозлилась Талька. – Меня с детства учили просчитывать варианты и вероятности.

Это было не совсем правдой, но она не собиралась сейчас пускаться в развесистые откровения о молочном детстве.

– Вот и просчиталась, – хмыкнул камуфляжный.

Теперь они шли по дорожке вместе. Талька чуть впереди, камуфляжный сзади. Сердце у Тальки стучало часто и ладони вспотели, но внешне она держалась неплохо. По крайней мере, ей так казалось еще пять минут.