– Стоп, машина! – сказал папа и отстегнул ремень.

– Я заметила, ага, – кивнула я, осторожно трогая языком прикушенную губу. – Прямо аварийное «Стоп»!

– Так лиса же. Чуть не под колесом увидел, – объяснил папа и вдруг посмотрел на меня с подозрением: – И ты же пристегнута была?

– Зубы не пристегнуты, – проворчала я. – Да не переживай. Все нормально. А лиса где?

– Думаю, чешет в чащу.

– Поехали дальше?

Папа вздохнул:

– Да теперь уж, наверное, пошли.

– Как пошли? По лесу? В кроссовках?

Папа молча вылез из машины, открыл багажник и, порывшись в нем минуты три, притащил мне резиновые сапоги. Черные и большие, конечно, но я обрадовалась, как Золушка второй туфельке. Или это я путаю, и второй туфельке обрадовался вовсе даже принц? Ну неважно.

Я переобулась, папа закрыл машину, и мы пошли.

Под ногами земля оказалась сырой и податливой. Даже от меня на дороге оставались глубокие следы, а от папы – настоящие ямищи. Их сразу затягивало водой, и мне вспомнилась сказка про козленочка и копытце.

Мы шли молча, дорога спускалась все ниже и ниже. По сторонам торчали прошлогодние папоротники и молодая острая травка. Заросли в метре от дороги показались мне настоящей чащей, глухой и непроходимой.

Где-то орала птица, то ли радостно, то ли тревожно.

Но солнце висело высоко в небе, небо светилось золотом и голубизной, и поэтому даже рядом с чащей мне не было страшно.

– Пап, – начала я и сразу же замолчала.

Потому что заросли кончились. И сама дорога кончилась. А впереди за рогозом и камышами сияла и переливалась большая вода.

⁂

Это было как солнечный удар или как музыка, включенная на полную громкость в тишине.

Раз – заросли и чавкающая под ногами дорога. Два – ветер, небо и вода, вода, вода.

Волны шумели, ветер трепал волосы, губы шептали странное. То ли заклинание, то ли молитву. То ли песенку, которую я помнила с детства, а потом забыла. Но теперь она внезапно пришла в голову – вся-вся от первой ноты вступления до последнего слова.

Обычно последним словом у песенок в моих книжках было слово «Конец». Видимо, для того, чтобы человек не надеялся зря. На продолжение не надеялся. Ну и ладно, ну и пожалуйста! Пусть пишут свое последнее слово. Я не буду сейчас его вспоминать.

Я буду смотреть и дышать. И подставлю ветру лицо, и ладони, и все-все, что у меня есть. И пусть он меня держит. И пусть он меня качает. И обещает уронить – тоже пусть. Я буду такой, какой была, и немножко другой. Теперь я знаю, чем начну болеть. Возвращением. Возвращением сюда.

– Папа! – крикнула я, так и не разобравшись, что там мне хотелось шептать и петь. – Папа, это же счастье!

Папа улыбнулся и кивнул.

Он стоял растрепанный, растерянный. И тоже счастливый.

На какой-то миг мне показалось, что ему лет на двадцать меньше, чем теперь. Нет, я, конечно, понимала, что чудес не бывает и просто на его лицо так упали тени. Ладожские тени.

Папа постоял еще немножко, а потом откинул волосы со лба и пошел через рогоз к воде. Сначала я испугалась, что там болотце и его затянет по колено, но оказалось – не было никакого болотца. Зато тропинка была. Широкая и вполне заметная.

И я пошла за папой по этой тропе. Рогоз был высоким, очень высоким. Мне даже на какой-то момент показалось, что если бы не тропа, то в нем можно было бы заблудиться. Представляете? Заблудиться в рогозе на берегу и никогда не выйти к воде?

Но папу вывела тропа, а меня вывел папа – к песчаной полосе, широкой, светлой и влажной. Сперва я подумала, что песок лежит ровно, но потом увидела, что вовсе нет. Его рассыпали волнами, и вблизи он напоминал застывшую озерную воду.

Кое-где из песка торчали камни. Побольше, поменьше, совсем крохотные. А в нескольких шагах от воды был самый главный камень, огромный, плоский, блестящий. Будто отполированный. А на нем – пирамидка из красных и желтых камушков, ровных и гладких.

– Ага, – сказал папа и пошел к пирамидке. – Ага. Дождалась.

⁂

В машине мне сразу стало душно, тесно и скучно.

– Как так? – ворчала я, пока папа поворачивал ключ зажигания. – Ну вот как так? Мы первый раз сюда приехали, и приходится уезжать через пятнадцать минут. Это нечестно!

– Мы же едем спасать твою Аннушку, – напомнил папа.

– Все равно нечестно, – пробурчала я.

Нет, я понимала, что надо – значит надо. Но до чего же не хотелось!

Однажды мне вот так же не хотелось уходить из сада на даче. И даже, наверное, еще сильнее. Но тогда дело было совсем в другом. Тогда я думала, что если уйду, то никогда больше не увижу любимого человека.

На самом деле я, конечно, придумала, и никаким он не был любимым. Просто я читала-читала про Маленького Лорда и влюбилась в него. По-настоящему, всерьез. Но это очень страшно – влюбляться всерьез в книжных героев. Потому что когда у тебя безответная любовь с обычным человеком, все равно есть шанс, что эта любовь станет взаимной. А когда с книжным героем – шансов нет. Вообще никаких. Какой бы ты ни была. Хоть самой первой красавицей, хоть умницей, хоть вообще гением всех времен и народов. Твоя любовь никогда не станет взаимной. Ни при каких условиях.

Когда я думала об этом, мне становилось даже не больно, боль – это другое. Боль – это когда чувствуешь, а я как будто теряла возможность чувствовать и становилась похожей на что-то неживое. Это было неправильно, это было страшно.

И вот тогда я решила перевлюбиться. Ну то есть полюбить кого-нибудь реального. И выбрала среди мальчишек на даче. И даже вроде бы заинтересовалась им. Это потом стало ясно, что ничего хорошего в том решении не было. Но тогда я этого не знала.

Я встречалась с ним в общей компании, смотрела на него и представляла, а что было бы, если бы. Например, если бы он подошел ко мне и сказал: «Давай вместе посмотрим фильм». Или: «Я зафрендил тебя в ВК, чего не отвечаешь?» Или еще что-нибудь такое, наивное, глупенькое, но приятное.

На самом деле он ко мне не подходил и ничего такого не говорил. Но вдруг однажды вечером, когда мы с Аннушкой играли в бадминтон и нам это уже порядком надоело, мимо проходили они с приятелем.

– Привет! – крикнул приятель через забор. – А хотите, пара на пару сыграем?

– А хотим! – ответила я, ошалев от собственной храбрости.

И побежала сначала открывать калитку, а потом искать в сарае второй комплект ракеток.

И мы неплохо поиграли. А он (ах, я почти верила, что это действительно тот самый, нужный мне он) шутил, почти смешно. Рассказывал про «этот самый, как бадминтон, только с мячиком» и древние анекдоты.

И вот уже начало смеркаться, и бабушка звала меня домой, а мне жутко не хотелось уходить. А потом резко захотелось. И больше никогда не встречаться с ним. Вообще никогда. Не только наедине, но и в компании.

Потому что, когда они с приятелем все-таки собрались уходить, он отозвал меня в сторонку и сказал жуткую гадость. Ну то есть хуже не придумаешь. Я стояла и вроде даже не заплакала, ничего. Но мне показалось, что я разучилась дышать. Вот умела-умела с самого рождения, а тут за одну минуту разучилась. И вроде втягивала носом воздух, а он застревал и не двигался ни туда, ни сюда. У меня даже слезы на глазах выступили, и я закашлялась ужасно. А он заржал и убежал за товарищем. А Аннушка, конечно, прибежала ко мне, начала стучать по спине и всячески тормошить. Она решила, что я подавилась чем-то. А я на самом деле подавилась – его словами.

Уже потом я прочитала в сети, что все было не так страшно, как мне показалось в тот момент. Ну то есть что такое бывает. И даже не всегда тот, кто говорит такие слова, хочет девчонку оскорбить. Некоторые, наоборот, считают, что это они делают комплимент. Ага, очень приятно. Но все это я прочитала уже гораздо позже. А в тот день я замолчала. И молчала три дня. Почти как Маленький Лорд.

Нет, он молчал дольше, и его показывали докторам, а меня никому не показывали. Бабушка решила, что я простудилась и поэтому потеряла голос. Она поила меня теплым молоком с медом и давала какую-то омерзительную микстуру. А на третий день вылила в сильно теплый чайник флакон корвалола и велела мне дышать тем паром. После этого я и заговорила. Ну невозможно же было терпеть! Совершенно невозможно. А бабушка решила, что ее лечение помогло. И ведь правда помогло, кто бы спорил.

Аннушка, может быть, и подозревала, что я не говорю не только от простуды, но бабушке ничего не сказала. Она пыталась расспрашивать меня – это да. Но меня поди расспроси – нет голоса, и все. И писать не буду. Почему? Глаза от простуды слезятся, не могу напрягать.

Вот такая я была упрямая идиотка.

А теперь я другая. С тех пор я успела влюбиться в Арефьева и разлюбить его. И узнать Тима.

Я бы долго могла еще вспоминать разное, но в мессенджере выскочило новое сообщение. Я увидела от кого, и у меня задрожали руки, а в голове стало пусто и звонко.