Он не убил. Он даже не ударил. Усмехнулся, поправил лицо рукой, как сползшую маску, и улыбнулся.

– Вот, правильно! – сказал бесцветным голосом. – Наконец-то ты все сделала правильно. Да?

А потом подтолкнул ее к выходу и заржал. Но она уже не могла ничего, даже плакать.

На лестничной площадке, где они оказались оба, Залевский вдруг наклонился и коснулся губами ее лба:

– Бывай!

И хлопнул дверью так, что у Тальки зазвенело в ушах.

И в тот момент Талька поняла, что больше его не увидит. Ну то есть вот так, рядом, когда можно взять под руку или рассказать, что ненавидишь ложиться в три ночи и кофе. Это понимание поселилось мгновенно где-то чуть выше солнечного сплетения и в голове тоже. Оно царапало при каждом неудачном движении и било крохотными разрядами-напоминаниями. Оно не давало забыть о себе, то обжигая, то подмораживая.

Уже рядом с домом Талька подумала, что, если каждый день приходить на трамвайную остановку и топтаться там от получаса до бесконечности, есть шанс его встретить. Но толку-то? Он скажет: «Привет!» И не обнимет, ничего. А если даже обнимет – дальше-то что? А дальше – все.

Нет, не пойдет она ни на какую остановку.

А зато, если Талька будет спокойной и умной (и красивой!), долго-долго будет, она сможет написать про него книжку. И не одну, а много-много. И он их прочитает и будет рассказывать детям: «А я знал эту писательницу».

Ага, хороший получится рассказ. Про то, как целовался с писательницей в подъезде, а потом она плакала. А он сказал, что тоже расплакался бы, но парни не плачут. И еще он сказал: «Нет женщин – нет слез». Он тогда вообще говорил все больше цитатами и поговорками и думал, что так будет хорошо. А хорошо не было, было никак.

А потом он получил от писательницы по лицу зонтиком.

Какой позор! Безнадежный, мучительный, жалкий. И как же смешно. Будет. Кому-то когда-то.

А зато теперь, Талька знала, больше ничего не будет. Он не позвонит ночью и не скажет: «Я подарю вам хризантемы и свою первую любовь» – и она ничего не ответит. И не заснет, дожидаясь звонка, и не проснется, дождавшись. И никогда не побежит в магазин за красивым платьем, чтобы он увидел. Зачем ей новые платья, если он не увидит? Ей старых носить не переносить.

Пе-ре-но-сить. Ей теперь много чего переносить. Например, эту ночь. Первую ночь, когда она знает, что жизнь кончилась. Ну прежняя жизнь. Наверное, когда-нибудь потом начнется новая. Что-то же должно быть дальше? И кто-то должен.

Представив, что она будет обнимать кого-то другого, Талька села на кровати и тихонько заскулила. Она? Другого?

Зачем?!

Талька подумала, что лучше теперь будет просто вспоминать. Не глаза, не походку, не голос. Она будет вспоминать то ощущение, которое появлялось, когда Залевский был рядом. Как будто он – везде. Справа, слева, впереди. И чтобы почувствовать его тепло, ей даже руку не нужно было протягивать, ничего не нужно. Он и так был, просто был. С ней.

Тальке стало вдруг холодно, захотелось сжаться в комок и чтобы не трогали. Никто. Потому что он уже далеко-далеко, а остальные ей не нужны. Остальные могут рассказывать свои истории, смеяться хриплым смехом, предлагать ей воду или кофе в стаканчике. Она не пьет кофе. Потому что.

Пусть они сами пьют. А Талька пока исчезнет. Для них – исчезнет. В тех мыслях и воспоминаниях, о которых рассказывать смешно, но если их не станет – Тальки не станет тоже.

А значит, Талька не отдаст их никому.

⁂

Воды ей никто не предложил, кофе – тем более. Антон сроду не пил кофе, если только с какой-нибудь девицей в кафе, и потом полвечера отплевывался и ругался на тех, у кого лучшее в жизни «горечь! горечь! вечный привкус на губах твоих, о страсть! мои батюшки!».

Денис, может, и пил – кто его знает. Но всяко у них дома он не взялся бы ни заваривать, ни наливать растворимый. Зачем, если хозяева – вот они. Сами безрукие, что ли?

Талька подумала, что сегодня она не безрукая. Она безголовая – вот в чем дело. А если еще немножко так полежит, то станет и бессердечной, потому что сердце или остановится от боли и превратится в кусок чего-нибудь неживого, или расплавится – в общем, при любых раскладах ничего от него не останется.

Талька застонала и вцепилась пальцами в волосы. Взять, что ли, и дернуть? Чтобы этой новой болью приглушить старую? Да нет, ерунда это. И Талька не сумасшедшая же. А то некоторые, говорят, так доприглушаются, что потом иначе не могут. И как тогда?

Собственно, она не знала и как сейчас.

– Наташа?

От незнакомого мужского голоса у себя над ухом Талька дернулась так, что чуть не впилилась ухом же в губы говорившего. И впилилась бы, но у него была хорошая реакция, успел отскочить.

– Я же просила не называть меня Наташей! – прошипела Талька.

– Без проблем, – кивнул Денис. – Наталья Викторовна, а нет ли у вас ненужного блокнота? У Антона Викторовича нет, я спрашивал. А мне нужен.

– Стебешься, да? – уточнила Талька и вдруг поняла, что перешла на «ты» легко и без всякого смущения.

Нет, правда, зачем смущаться, если человек издевается над ней, как умеет? Она вот тоже может кое-что. Знает, любит, практикует. Зря он начал.

– Нет у меня ни-че-го. А для тебя – особенно!

Талька вдруг почувствовала, что ей даже стало легче, стоило вот так на кого-нибудь наорать. Надо же, а она бы и не догадалась, если б он сам не сунулся под горячую руку.

– Понял, – кивнул Денис и повернулся к Тальке спиной.

– А поворачиваться к девушке задом невежливо! – запустила вдогонку Талька.

Денис обернулся. Глаза у него стали странными – светлыми и очень большими. Почему-то. Вдруг. Или Талька раньше не обращала внимания?

Денис посмотрел на нее пристально и даже слегка прищурился. Как будто у Тальки на лбу было что-то написано мелкими буквами, а он непременно решил прочитать.

– А тебе вежливость нужна? – спросил он вдруг.

Серьезно спросил, без улыбки.

Может, если бы он улыбнулся, Талька продолжила бы беситься и орать, а так ничего у нее не получилось. Язык не повернулся.

– Да ничего мне больше не нужно, – зачем-то призналась она. – У меня сегодня жизнь кончилась.

И заплакала. Не взахлеб, а тихо, почти беззвучно. Она и хотела бы остановиться, но слезы лились так, словно растаяла ледяная пустыня и у воды не было другого пути – только через Тальку.

– Так, – сказал Денис.

Сейчас уйдет, поняла Талька. Мужчины всегда уходят, когда девчонки ревут. Только Залевский не уходил. Когда-то. Раньше. Когда был человеком и когда она его любила просто и по-настоящему. И у них были отношения, а не весь это садомазохизм последнего дня.

Денис почему-то тоже не ушел, а опустился на стул рядом с Талькиным диваном.

– Совсем кончилась? – спросил он.

– Совсем, – ответила слегка растерявшаяся Талька.

Вот зачем он до нее докапывается? С Антоном стало скучно, решил развлечься? Она подумала так и сразу же устыдилась собственных мыслей. Что за бред в голову лезет? Она же его сама, можно сказать, вынудила – своим нытьем. Он, может, решил, что она вешаться собралась? А что прикажете думать, если девица ревет белугой и заявляет про конец жизни? Что она, на дискотеку сейчас побежит?

– Это хорошо, что совсем кончилась! – сказал вдруг Денис. – Хуже когда наполовину или там на треть. Тогда эта оставшаяся будет портить всю. А раз ничего не осталось, то и портить нечему.

– И нечего, – хмыкнула Талька.

– И незачем, – сделал вид, что не понял издевки, Денис. – Одна жизнь закончилась, значит, другая начнется. Так что давай вставай, собирайся!

– К-куда? – не поняла Талька.

– Жить, милая барышня! Жить, а не все вот это, что ты до сегодняшнего дня, я смотрю, практиковала.

⁂

Ее запихнули в электричку, когда она решила, что ничего не получится. Не судьба. То есть Талька с самого начала не верила, что из этой затеи выйдет что-нибудь путное. Она еще дома скулила и подвывала, что нечего ей делать на той природе, куда вечно несет Антона. У них в семье за любовь к рекам и озерам он ответственный. А она уважает город. И не просто уважает, жить без него не может.

Услышав про жизнь, Денис усмехнулся:

– Ты вроде говорила, что она кончилась?

– И что? – пропищала Талька, лихорадочно выискивая в шкафу старые джинсы. Такие, чтоб, с одной стороны, не жалко, а с другой стороны, не стыдно, и стороны – это не зад и перед.

– Так раз начинается новая, откуда ты знаешь, где тебе будет хорошо? Может, как раз чем дальше отсюда, чем лучше?

– Ага, – ехидно кивнула Талька. – Под кустом, под кустом буду с сереньким хвостом. Почему я не лисичка? Покусала б вас потом.

– А ты и стихи пишешь? – удивился Денис.

– Это не стихи, – пробурчала Талька. – Это крик измученной души.

– А, значит, крики пишешь?

– Да. Крики и плачи.

– Не плачь. Еще.

Тальке показалось, что он хочет продолжить фразу строчкой из песни, но он замолчал. Постеснялся, что ли? Ну и правильно. Она бы убила, если бы не замолчал.

Джинсы выпали сами. Черные, узкие, чуть потертые, но вполне годные. Талька их не носила, потому что забыла. Вот взяла и забыла, что они у нее есть. Бывает же. И в тот же момент на полке она увидела водолазку. Ничего такую. Цвета морской волны. Не слишком старую, но и не новую, конечно. Она подняла джинсы, выудила из-под внушительной стопки чего-то там водолазку и, пообещав, что вернется, утопала в ванную. А где еще одеваться, если в одной комнате перебирает блесны и катушки Антон, а во второй мается на диванчике Денис. Не в шкаф же залезать? Она не моль. Вроде бы.

Хоть если будет выглядеть, как сегодня, с молью ее легко перепутают. Нельзя. Распускаться нельзя – ей не идет, она не цветок.

Талька задвинула шпингалет и быстро переоделась. Зеркало ничего страшного не показало. Талька выдохнула и подумала, что на три дня надо еще каких-то штанов взять. И свитер, наверное. И что там еще – носки шерстяные женские, три пары? Три дня – три пары. Вроде должно хватить? Антон с небольшим рюкзаком ездит, и всего ему достаточно.

– Только не ныть! – предупредил Антон уже у двери.

– Да не будет она, – вступился Денис.

– Вы мне рот завяжете, если что, – предложила Талька. – Я тогда не только ныть, я и есть не буду.

– Ну ешь ты и так, с незавязанным, меньше соседской кошки, – проворчал Антон. – А мама мне чуть голову не снесла, когда узнала, что ты поедешь с нами.

– По телефону-то? Голову? Мама? – переспросила Талька со смешком и объяснила Денису: – Вообще-то, она может. Но не любимому сыну – это точно.

– Просто мне не за что, – уточнил Антон. – Я со всех сторон положительный.

– А я?! – возмутилась Талька.

– Там посмотрим, – успокоил Денис.

Ну и посмотрели.

На вокзале расписание. Оказалось, что две электрички отменили и осталась всего одна. И народу в нее хочет попасть столько, сколько во все три вряд ли бы поместилось.

– Я не полезу! – сказала Талька. – Меня размажут.

– Да кто тебя размажет? – проворчал Антон. – С нами-то?

– Вот по вам и размажут. Тонким слоем.

В последний раз Талька видела такую толпу перед эскалатором на «Лесной», когда перегон «Лесная – Площадь Мужества» был закрыт и все дружно поднимались наверх и штурмовали восьмидесятые, что ли, автобусы. Но там места было побольше и проходы пошире. А тут двери в вагон – плюнуть и растереть. Тальку растереть, чтоб под ногами не путалась.

Пока она топталась на перроне и ныла Антону, что никогда и ни за что не влезет, Денис куда-то исчез. Она даже не заметила. А потом окно электрички прямо перед ними скользнуло вниз до упора, и Талька увидела по ту сторону Дениса.

– Ну-ка подсади, – велел Денис.

– Кого? – спросила она.

Но Антон уже подхватил ее сзади и с рук на руки передал Денису. Она запищала, но было поздно, в электричку ее заправили. Как монету в копилку.

– Отпусти! – попросила Талька Дениса.

Он еще держал ее, словно не знал, куда поставить.

– Ага, – кивнул он и вдруг смутился.

Талька даже удивилась. Разве здоровые мужики краснеют?