Самое смешное, что сидели они неплохо. Талька даже у окна – того самого. Сидела, смотрела, как за мутным стеклом проносятся столбы, и даже сперва пыталась их считать. Она не сошла с ума, так-то. По крайней мере, не больше, чем всегда, но ей нужно было хоть чем-то занять голову. Хоть столбами, да. Потому что иначе она начинала думать не пойми о чем. Например, про Дениса, который сидел так близко, что она чувствовала его не только локтем и плечом, а другими частями тела тоже. И это было не неприятно вовсе.

Неприятно было вспоминать, как на нее смотрел Залевский. В последний раз, перед тем как захлопнул дверь. Как на чужую. Совершенно чужую. А чего она хотела-то? Врезав зонтиком? Большой и чистой любви прямо там, в коридоре? Чтоб он упал на колени и сказал: «Прости, Талечка! Я тебя люблю и буду любить вечно!» От него дождешься. Да и не любит он. Он свою ботфорточницу любит, и то не факт. А факт, что теперь ей нужно забывать, как они встречались, как он разговаривает, что читает на ночь и сколько ложечек сахара кладет в чай. И в кофе. Да что там забывать-то? Две. Две маленькие чайные ложки, без горки.

Электричка качнулась, Талька стукнулась плечом о стенку вагона и вдруг представила, что они едут вот так не с Денисом и ее братцем, а с Залевским. Едут-едут, и впереди у них выходные на острове. Сердце тревожно замерло и забилось чаще.

Невозможно. Никак невозможно. Никогда Залевский не ездил с ней на рыбалку. Он туда ни с кем не ездил. Он вообще рыбу не ловил. И грибы не собирал. Он играл на гитаре.

– Сейчас остановимся, – предупредил Денис. – Многие выйдут. Полегчает.

– Да мне и так нормально, – успокоила Талька.

На самом деле ей было не совсем нормально, ей хотелось дышать, а воздух пах так себе, и оставалось его не то чтобы вдоволь. Даже голова заболела. Или она от давешнего рева заболела, а вовсе не от духоты?

Талька вдруг вспомнила, что однажды с ней такое уже было. Ее бросили. Мальчик, который нравился с трех лет. Или с четырех? Они встречались в деревне у бабушки каждое лето, и каждое лето Талька ждала больше всего на свете встречи с ним. А потом он ее бросил. Вернее, перестал дружить с Антоном и к ним в гости приходить перестал.

Про Талькину любовь он и не знал, наверное.

Талька вспомнила тот летний день и даже поежилась, до того все легло в масть – сегодняшнее и тогдашнее.

Она притихла и поняла, что внутри по-прежнему боль. Боль не убивала и не пыталась раскатать Тальку по плоской поверхности. В какую-то секунду она даже показалась не болью, а чем-то другим. От этого чего-то дышать было чуть труднее, чем обычно, и сердце билось сильнее и чаще, но не замирало – уже хорошо. «Камень на сердце» – так говорила про это бабушка, Талька вспомнила.

– Камень, на сердце, – едва шевеля губами, прошептала Талька. – Все равно оно никому на фиг не нужно.

Память услужливо подсунула кусочек летнего дня. Сосны, небо, поляна, а на ней заросший мхом камень. Талька была чуть ниже и могла, лишь вытянувшись в струнку, дотянуться до его макушки.

– Камень, на сердце, – повторила она и вытерла сухие глаза.

– Сдурела? – спросил Антон.

Талька дернулась. Она знать не знала, что говорит вслух.

– Просто все плохо, – спокойно объяснила она.

– Вчера все было хорошо, а сегодня все плохо. Понимаю, – кивнул Антон. – Ты осознала, что Залевский тебя бросил? Как на прошлой неделе? И на позапрошлой? И месяц назад?

– Ничего не как! – разозлилась Талька.

Оказывается, она еще могла злиться, боль не мешала.

– Просто ему нравлюсь не я! Ему нравится то, что он мне нравится. А теперь и не нравится уже.

Антон кивнул:

– Да! Ему нравится то, что он тебе нравится, а разговаривает он с тобой потому, что ему нравится то, как он тебе отвечает. И собственный голос.

– Ну что за бред? – прошипела Талька. – Почему ты всегда передергиваешь? Он нашел другую девчонку, а я стукнула его зонтиком. По морде.

Антон переглянулся с Денисом.

– Ничего так наша Талечка живет. Бурненько. А я-то думаю, чего это она вернулась с улицы и ревет? А она по делу. Он-то как? Ответка не прилетела?

– Ты дурак? – возмутилась Талька.

– А, то есть мужик, – кивнул Антон. – Понимаю.

– Ничего ты не понимаешь! Он меня бросил.

– Допустим. И это повод драться?

– Это не повод. Повод не это.

Талька вдруг поняла, что почти кричит и что на нее смотрят почти все пассажиры их вагона.

⁂

Она пережила. И то, что на нее смотрели все, кому было не лень повернуть голову. И то, что отвернулись даже ее спутники. Оба. Первым перестал обращать на Тальку внимание Антон, да оно и понятно – привык уже за столько-то лет. Но потом и Денису надоело следить за ее нервно меняющимся лицом и ждать – то ли заржет, то ли разревется. Ей и самой надоело, так-то.

А потом электричка проехала по огромному мосту, и Талька совсем отвлеклась от прежних мыслей. Отвлеклась и присмирела. Потому что мост был высоким невообразимо, а река блестела далеко-далеко внизу, напоминая размотанный рулон фольги. В такую фольгу Талькина мама заворачивала отцу завтрак. Когда-то. Когда они еще покупали фольгу и было с чем делать бутерброды.

Теперь-то фольгу давно никто не покупал, а папа брал с собой на работу бульонные кубики и батон. Жаль, что он с ними не поехал. Но он не мог – работа, чем ближе к выходным, почему-то становилась все более срочной и бесконечной. Талька подумала, что, если бы папа был сейчас здесь, она чувствовала бы себя в сто раз спокойнее. Или волновалась бы не о том, как они приедут и что будет дальше, а исключительно по поводу Залевского. Останется у него синяк на скуле, не останется? Или какая теперь Тальке разница? Это не ее скула, и Залевский – чужой человек.

Как все-таки иногда бывает гадко на душе, и даже не поймешь – сама виновата или тебя довели, целенаправленно и методично.

Зато вот она ехала на электричке и смотрела на реку. Правда, река исчезла из виду быстро, но то и дело стали появляться небольшие озера и болотца. На озерах стояли лодки с людьми. Из болотной воды торчали лысые березы. От озер веяло спокойствием, от болот – тоской и тревогой. Как будто под черной водой скрывалось что-то непонятное, но страшное. А может, и правда скрывалось? Ничего же не видно, не проверишь.

– Уже скоро, – сказал Антон, перехватив Талькин взгляд. – Собирайся давай.

А ей было нечего собирать. Она как села, когда ее отпустил Денис, так и сидела. Даже не шевелилась особо. И только сейчас почувствовала, как у нее затекли ноги и закаменела спина. Талька подумала, что если бы посидела неподвижно еще немножко, то так бы и превратилась в каменную бабу. Ну ладно-ладно – каменную девушку, если такие бывают.

Она встала, потянулась, почувствовав себя немножко кошкой, а немножко носовым платком в стирке, когда его уже намылили, прополоскали, а теперь выкручивают изо всех сил, чтоб быстрее высох. Тальке сохнуть было незачем, она не мокла, но суставы выкрутило похоже. Правда, ненадолго. Через минуту она уже чувствовала себя вполне подвижной.

Электричка ехала совсем медленно, хоть качалась вполне ощутимо. Талька шлепнулась обратно на скамью. То есть на скамью она бы попала, если бы вагон в очередной раз не повело, а так получилось, что она упала аккурат на колени к Денису. Это был ужас ужасный, если подумать. Но Талька думать не стала, а слетела с его коленей, вписалась лбом в нишу рядом с окном, охнула и со второй попытки села туда, где просидела всю дорогу от города.

– Это что было-то? – озадаченно спросил Антон. – Неудачная попытка суицида путем разбивания головы о движущиеся твердые предметы?

Вот чувствуется все-таки, что начитался детективов. Причем наших, родных, а не французских-английских каких-нибудь, которые читали раньше. И современных. Совсем современных. Буквально позавчера написанных. Ну или не позавчера, но в этом году точно.

– Почему движущиеся? – хмыкнула Талька.

Голова еще гудела, но неопасно. И думать вроде думала.

– Ну мы едем, кажется.

– Мы едем, – кивнула Талька. – И стенка едет. Значит, друг относительно друга мы неподвижны.

– Эк тебя приложило! – покачал головой Антон и скривился сочувственно. – Ты сейчас, может, и третий закон Ньютона вспомнишь?

– Это про действие равно противодействию? – поинтересовалась Талька. – А тебе зачем?

– Не-не! – испугался Антон. – Мне незачем! Мы приехали уже. Выходить пора, а не противодействовать.

И только после его слов Талька осознала, что электричка стоит, а они, как дураки, сидят в опустевшем вагоне. Быстро он опустел, ничего не скажешь.

⁂

– Залезай! – велел Антон.

Талька с легким ужасом посмотрела на плескавшуюся между пирсом и палубой катера воду. Полоса была сантиметров тридцать, не меньше. И глубина даже на глазок казалась немаленькой. Точно не по колено. Но делать было нечего. Талька закусила губу, вдохнула поглубже и сделала шаг. Ее качнуло. Палуба под ногой ушла вправо, да так резко, что у Тальки закружилась голова.

– Держись же! – рявкнул Антон.

И схватил Тальку за плечи, чтобы не свалилась. Но она и сама уже нашла за что держаться. Вцепилась пальцами в металлический леер и перенесла вторую ногу. Теперь качнуло меньше, или Талька уже привыкла. Поэтому даже не пискнула, не согнулась пополам и вообще почувствовала себя молодцом. Или молодицей, что ли?

– Ну всё, – успокоил Антон. – Теперь аккуратненько иди вон до той скамеечки, садись и держись. Только куртку надень и на голову что-нибудь. Ты взяла на голову?

Талька фыркнула. В такой солнечный день только кутаться, конечно. Но ладно. Если Антон говорит – нужно, она не будет спорить. В конце концов, он старший брат, он тут раньше был и он за нее отвечает перед родителями в частности и перед человечеством в целом.

Интересно, человечество простило бы ему Талькину погибель от перегрева? В шапке-то и куртке? Хоть оно-то, может, и простило бы. Вот родители – вряд ли.

Талька достала из рюкзака куртку, непромокаемую кепку «с ушками» и надписью «Honda» над козырьком и поковыляла в хвост катера. В смысле, на корму. Туда, где были скамеечки и леера, чтобы держаться.

– А сколько нам до поселка? – спросила она.

– Тридцать кэмэ, – ответил даже не Антон, а незнакомый парень в ватнике, возившийся с канатом.

– Ой, – пискнула Талька. – Это ж мы до ночи не…

– До ночи, милая барышня, мы еще три рейса сделаем, – объяснил парень. – У нас расписание не зря писано.

– А, спасибо, – глуповато улыбнулась Талька и опустилась на сиденье.

Оно было жестким и очень холодным – даже через джинсы в кожу воткнулись знобкие иглы. Талька поерзала, пытаясь согреться трением, а потом плюнула и подстелила куртку. От куртки сразу же как будто пошло тепло. Вернее, конечно, тепло пошло от Тальки, но куртка не давала ему бездарно растратиться на обогрев сиденья.

– Это ты зря, – сказал Денис.

И откуда появился? Талька потеряла его из виду на пристани почти сразу, а теперь вот нашла. То есть он сам нашелся.

– Почему? – возмутилась Талька.

– Замерзнешь. Сядь лучше на жилет. Они не мягкие, но теплее будет. А куртку надень.

Оказалось, что он держит в руках два спасательных жилета. Оранжевых, огромных, с веревками и свистками.

Талька сразу же вспомнила, что в детстве читала книжку Зои Воскресенской про девочку Антошку. Девочка оказалась во время Второй мировой войны в Швеции. И они с мамой очень хотели вернуться домой. А потом у них получилось, их посадили в самолет, и там как раз выдали жилеты со свистками. И объяснили, что это на случай, если самолет упадет в море, а свисток, чтобы распугивать акул.

Неужели здесь тоже свисток был нужен, чтобы кого-нибудь распугивать? Но кого? Акулы в канале рядом с Ладогой точно не водятся. И крокодилы тоже. Хоть крокодила, небось, свистком не отпугнешь. Или, может, это наоборот, чтобы приманивать? В смысле, чтобы спасатели услышали терпящих бедствие?

Тьфу! Все-таки Талька слегка сумасшедшая. Только села в катер, и сразу у нее в голове мысли про катастрофы и спасателей. Лучше бы подумала, что сейчас ей часа полтора сидеть и мерзнуть. Ну, наверное, мерзнуть, раз и Антон, и Денис как сговорились ее этим пугать.

Талька надела куртку, сверху накинула оранжевый жилет и поняла, что сесть на него и так сможет – он длинный и широкий. Только застегнуться по-человечески у нее не получилось, но просить помочь кого-нибудь она не решилась. Ничего, авось и так не утонет. А если утонет – значит, судьба.

Денис жилет даже не накинул. Бросил на скамью, разгладил и сел, как на подстилку.

– А разве не надо надевать? – осторожно спросила Талька.

– Надо, – кивнул Денис. – Тебе-то точно.

– А вам?!

– Ну ладно-ладно, – пообещал он. – Мы потом, если что, тоже наденем.

– Если что – будет поздно, – мрачно пообещала Талька.

Антон подошел, серьезно посмотрел на Тальку и потрогал ее лоб.

– Ничего, – сообщил в пространство, ни на кого не глядя. – А думал – обожгусь.

И самое ужасное, ведь как в воду глядел.