И в стотысячный раз я подумала, как жаль, что Тим уехал. Вот жил бы он в нашем городе, позвонила бы ему сейчас и позвала с собой на дачу Ярослава – спасать Аннушку.

Внутренний голос тут же ехидно напомнил, что не так уж мы дружили с Тимом, чтобы я могла спокойно ему позвонить. Да и неспокойно тоже. У меня даже его телефона-то не было. Боже мой, какой идиотизм! Я общаюсь с человеком в этом несчастном фейсбуке больше, чем с любым одноклассником, и чуть ли не больше, чем с лучшими подругами, но у меня нет его телефона. И я не знаю, можно ли было бы его вот так позвать или нет. Согласился бы он или изумленно покрутил пальцем у виска и наставил смайликов. Хотя нет. Смайлики он не ставит. По крайней мере, мне.

Да ладно. Как будто нужны мне его смайлики! Мне он сам нужен, а его нет.

И я пошла к папе. Папа смотрел старый боевик и читал журнал «Вокруг света». Он всегда так делает, если фильм не очень или он его хорошо знает. Читает журнал или новости в телефоне, но выключать телевизор не разрешает ни за что.

– Пап, – сказала я, – у нас форс-мажор.

Папа поднял голову от журнала:

– Только мажора нам и не хватало. Надеюсь, для форсу?

– Не знаю, – честно ответила я. – Нужно забрать с дачи…

– Хорошо, что не дать.

– Аннушку, пап. Она уехала с новым знакомым на его дачу. А теперь вдруг попросила меня за ней приехать.

– А почему тебя? Почему не маму с папой?

– Так они у нее на выходные всегда уезжают к бабушке. Наверное, и сегодня тоже.

– Ясно, – папа кивнул. – А дача далеко?

Я назвала поселок, куда нужно было ехать.

– Сто кэмэ. Ничего так прогулку предлагаешь. Ладно. Собирайся.

– А мама?

– Да отпустит нас мама. Мы же благонадежны. Особенно не ты.

⁂

Машин на шоссе было мало.

– Включить навигатор? – спросила я.

Папа обычно ездил или по наитию, или изучив бумажную карту. Сегодня мы ехали по наитию. И как-то попали на старое шоссе. Совсем старое и пустое.

– Ну включи, – согласился папа. – Только сама за ним следи.

– Ладно, – кивнула я.

И запустила «Яндекс. Карты». Вернее, попыталась. Но они и не думали загружаться.

– Ну что? – спросил папа через пять минут.

– Нет сети, – пропыхтела я.

– Ага, – кивнул папа. Как будто и не удивился ни капельки.

– И что теперь?

– Теперь остановимся, отдохнем. Я посмотрю карту. Нормальную, бумажную, в атласе.

– Так они же не обновляются!

– Аль, я не думаю, что за последний год здесь что-то кардинально изменилось. В городе еще так-сяк. А тут – сама же видишь, этому шоссе больше лет, чем тебе. Как минимум.

Папа выбрал обочину пошире и остановил машину.

– Можно я выйду? – спросила я.

– Да я тоже, – ответил он.

Лес был уже по-настоящему весенним. Птицы орали так, что хотелось заткнуть уши. Воздух пах сосновой смолой, сыростью и одуванчиками. И сами одуванчики золотились на обочине, как желтки яичницы-глазуньи, слишком сильно засыпанной зеленым луком.

– А хорошо, – сказала я.

– А то, – ответил папа. – Я пойду сморчки гляну. И строчки. А ты далеко не ходи. И близко тоже.

– Строчки строчат, сморчки сморкаются? – вспомнила я нашу старую игру со словами. Мы с родителями в нее играем столько, сколько я умею разговаривать, наверное.

– Строчки строгие, сморчки сморщенные, – поддержал папа. – Короче, карауль обочину, чтоб не украли. И на шоссе ни-ни.

Как маленькой, сказал, ага. Типа я не понимаю, что самое опасное – это вылететь на шоссе из-за припаркованной машины. Чтоб ни ты ничего не разглядела, ни тебя, если кто поедет мимо. Да я это знаю лет с трех.

Я кивнула и побрела вдоль обочины, внимательно глядя под ноги. Меня заманить в лес добром было трудно. К сморчкам я равнодушна, зато боюсь змей. А гадюки в наших лесах очень даже водятся. И если зимой они в спячке, то под таким теплым солнцем наверняка проснулись. Я один раз видела весеннюю гадюку на пеньке. Здоровая – ужас! Родители, правда, смеялись и говорили, что это был крохотный такой змееночек-подросток – вроде меня. И что моего визга и топота он испугался в сто раз больше, чем я его колоритной внешности и размеров. Может быть. Все может быть. Но повторять подобную встречу и проверять, кто сильнее боится, мне пока не хотелось. В другой раз. Когда надену резиновые сапоги.

Одуванчики цвели десятками в ряд, чуть дальше от дороги распустилась ветреница – белые звездочки с желтыми серединками, а еще дальше начинался нормальный лес, со мхом и зарослями неизвестно чего. По крайней мере, мне – неизвестно. Чуть только я сделала шаг под деревья, на меня сел комар, и пришлось его сгонять. А потом и его родственников. И знакомых. И родственников знакомых, а может, вообще чужих, но соседей. То еще развлечение в весеннем лесу. Надо было намазаться чем-нибудь от насекомых. Обычно у папы в бардачке есть или баллончик «Off» или тюбик какого-нибудь крема. Но машину-то он закрыл, а ключи-то у него.

Я вернулась к машине. Там обдувал ветерок и комаров вроде не было. От тоски посмотрела в смартфон, но связи не наблюдалось уже совсем никакой – не то чтобы залезть в сеть, а даже позвонить было невозможно. «Только экстренный вызов» – было написано на экране. Ладно, до экстренного мы с папой еще не дошли. И, надеюсь, не дойдем. Хоть я бы позвонила, конечно, Аннушке и уточнила, что там с ней происходит. Ничего, скоро уточню лично.

Папа вернулся неожиданно быстро. В руке три странных сморщенных гриба, на лице загадочная улыбка.

– Это что? – спросила я. – Сморчки?

– Строчки. Можно пожарить.

– Ага, – кивнула я. – Почистить, пожарить, понюхать и выбросить. Как обычно.

– Да они вкусные! – возмутился папа. – Я не виноват, что вы с мамой боитесь. Я бы сам съел – так не разрешаете.

– Их бы даже Ульяна не съела, у которой всего две мысли и одна про поесть. Или ты как тот, который? Съесть-то он съест, да кто ж ему даст?

– В наше время были и добрее анекдоты. «Не знаю, кто поселился в портфеле, но колбасу он ест». А ты только и помнишь, что про диету. Лишь бы пожрать не давать хорошему человеку. Или не человеку. И мама такая же.

– Пап, ты перепутал. Это не мама такая же, как я. Это я такая же, как мама. А если она тебе не нравится, зачем тогда женился?

Папа прищурился и посмотрел очень хитрыми глазами:

– А если сейчас расскажу зачем?

– Ну расскажи, – слегка растерялась я.

– И даже покажу, – пообещал он. – Вот еще чуть-чуть прокатимся, и увидишь кое-что. Интересное.

– Так мы же за Аннушкой? – напомнила я.

– Всяко. Но это по дороге.

– А ты откуда знаешь? Ты же тут не был ни разу.

– Оказывается, был. Давно. И с другой стороны подъезжали мы. Но был. С мамой. Она тогда года на три старше тебя была. Девочка-отличница – Талька Самохина.

Я изумленно уставилась на папу:

– А что вы тут делали?

– Все тебе расскажи! Приедем на место, увидишь.

Я забралась на заднее сиденье, пристегнулась и уставилась в окно. Вечер переставал быть томным. Хоть он еще и вечером-то не был и томности не хватало прямо с утра.

Но больше всего не хватало сети. И Тим, наверное, меня потерял. Или ему все равно. Он же собирается на олимпиаду с одноклассницей. Может быть, теперь он будет терять ее, а вовсе не меня, как раньше. А может, он и раньше меня не терял, а мне только казалось. Поди в сети разберись, что на самом деле, а что кажется.

Мы свернули на какую-то грунтовку. Машина начала мелко подпрыгивать, как морковь на терке.

– Пап! – возмутилась я. – Мы сейчас развалимся на ходу.

– Мы сейчас приедем к большой воде, – ответил он. – Если дотерпим километра полтора. Ты согласна?

– К какой это большой воде?

– Очень большой.

– К Ладоге, что ли? – догадалась я.

Я же смотрела карту и видела, что Ладожское озеро недалеко от дачи, с которой нужно было спасать Аннушку.

Папа молча кивнул.

Я вдруг почему-то ужасно обрадовалась. То есть понятно почему. Жить почти рядом и ни разу не увидеть Ладожское озеро – это нужно постараться. А я не видела. Или видела, но в таком раннем детстве, что не помню совершенно.

Дорога пошла вниз, появились колеи и лужи. Папа сбросил скорость, и мы поехали совсем медленно и осторожно. А потом остановились. Да так, что я до крови прокусила губу.

– Иногда я думаю, что когда ты молчишь, гораздо лучше. Потому что я начинаю цепляться к каждому слову. Но есть еще кое-что. Во-первых, это самое «лучше» возможно только, когда ты молчишь рядом, а не где-нибудь там. А во-вторых, мне все равно хочется с тобой разговаривать. Сильнее даже, чем все остальное. Поэтому… Да ничего не поэтому. Лучше просто не слушай, что я говорю. То есть слушай обязательно. То есть, и это есть. И пусть будет. Как-нибудь так или совсем по-другому, но будет.