Вино было кислым. Или это горечь во рту делала его таким? Ксев уже не различал. Третья бутылка стояла наполовину пустая, а мысли всё не желали успокаиваться.

Разговор с Лией застрял в голове, как заноза. «Она не та, за кого ты её принимаешь». «Часть ее из моего мира». «Дай ей шанс». Лия говорила это с такой убежденностью, что Ксев почти поверил. Почти.

А потом всплыло лицо Эдриана. Его друг, его правая рука, единственный, кто смотрел на бастарда не как на запасного принца, а как на человека. Эдриан, рассыпавшийся в прах от руки той, другой Белинды. Той, что была частью нынешней. И вдруг она там еще есть, внутри. В сердце. И когда он довериться, ведьма откроет свое истинное лицо под маской красивой попаданки из мира королевы Лии.

— Нет. Я должен ее держать на расстоянии и ненавидеть, даже если дал себе слабину в купальне, — прошептал Ксев, пригубив очередную бутылку вина.

Но ненавидел ли он? Или боялся? Боялся, что Лия права. Что эта, нынешняя, с ее вызовом и болью в глазах, действительно не та. И тогда вся его месть, вся его жизнь, построенная на ненависти, — просто дурацкая ошибка. А он не мог ошибаться. Не имел права.

Он допил бутылку и швырнул её в камин. Стекло разлетелось с весёлым треском, и в этом звуке было что-то освобождающее. Ноги сами понесли его в подземелье.

Камера встретила его тем же запахом сырости, но и новым запахом — моим запахом. Тонким, едва уловимым, запахом трав и леса, который даже подземелье не смогло перебить, и Ксев чувствовал его даже сквозь жуткий перегар. Связь пульсировала в висках, предупреждая, что я здесь, близко, и что ведьма не спит.

Дверь распахнулась с грохотом, от которого, наверное, проснулись даже крысы в соседних камерах. Я сидела на полу, привалясь спиной к стене, и даже не вздрогнула. Только подняла на него глаза — усталые, с темными кругами, но с тем же вызовом, который он ненавидел и который, чёрт возьми, его заводил.

— Явился, — высказалась я без удивления. — Пьяный. Какая романтика. Прямо сказка «Красавица и Чудовище», про которую мне говорила Мила, только чудовище здесь явно не ты.

— Опять много говоришь, ведьма. Мне надо каждый раз занимать твой развратный ротик, — рявкнул Ксев, но слова вышли невнятными.

— Ну ты на это легко способен, ненасытный дракон, — я усмехнулась, даже не думая вставать. — Опять пришел доказывать, какой ты страшный инквизитор? Наказывать меня своим…эм, ладно. Мне уже это надоело, Ксев. Честно. Ты приходишь, бесишься, мы трахаемся, ты уходишь, я сижу и считаю синяки. Эту балладу про дракона и ведьму уже наизусть выучила. Что дальше, дорогой?

Ксев рванул ко мне, схватил за ворот платья (красивого, нового, теплого, которое принесла Лия, а не он — эта мысль его кольнула особенно больно) и рывком поставил меня на ноги.

— Ты думаешь, это игра? — прошипел он, приблизив лицо к моему лицу. — А, сучка? Ты думаешь, я прихожу сюда развлекаться?

— А что же? — я не отводила взгляд, хотя в моих глазах плескалась такая усталость, что у Ксева на миг сжалось сердце. — Любить меня? Заботиться? Ну да, конечно. Прямо образцовый ухажер.

— Ты убила моего друга, — выплюнул он, и слова обожгли горло. — Эдриана. Ты видела его? Нет, ты не видела. А я видел. Как он рассыпался в прах. Как смотрел на меня перед смертью. Я должен был его спасти, а ты...

— Припадочный, я не она! Как же ты достал! — Я вдруг взорвалась, вырываясь из его хватки. Ударила его в грудь — слабо, по-женски, но с такой яростью, что он отшатнулся. — Сколько можно?! Я не та тварь, что убила твоего друга! Я Лина и Мила! Часть меня из мира, где нет магии, где люди ходят на работу и пьют кофе в пластиковых стаканчиках, где самое страшное преступление — изменить с женой босса! И другая из башни, сидела сто лет и еще бы сидела, если бы дурь не совершила. Я не выбирала это тело, не выбирала эту жизнь, не выбирала тебя, придурок! Но ты продолжаешь видеть во мне монстра, потому что тебе так удобно! Потому что если я не монстр, то вся твоя ненависть — просто дым, и ты остаешься один на один со своей болью, а этого ты не выносишь! Изнеженный дракончик!

Я задыхалась, по щекам текли слезы, но в глазах горел тот самый огонь, от которого у Ксева всё внутри переворачивалось.

— Ты трус, Ксев, — закончила я тихо. — Самый настоящий трус. Боишься посмотреть правде в глаза.

Мир рухнул.

Ксев не помнил, что он делал дальше. Руки сами сжались на моих плечах, прижимая к стене. Он чувствовал, как под пальцами пульсирует мой пульс, как бьётся мое сердце — часто, испуганно, но не сломлено. Я смотрела на него в упор, и в этом взгляде не было страха. Только та самая, бесячая, восхитительная ярость.

— Ты ничего не знаешь, — прохрипел он. — Ничего, Лин.

— Я знаю, что ты целовал меня так, будто я воздух, — ответила она. — Знаю, что твои руки дрожат, когда ты меня трогаешь. Знаю, что ты ненавидишь себя за то, что хочешь меня. И знаешь что? Мне плевать. Делай что хочешь. Бей, трахай, убей — мне уже всё равно.

Я взяла и плюнула ему в лицо.

И Ксев сломался окончательно.

Он впился в мои губы поцелуем, в котором не было ничего общего с нежностью. Это был укус, битва, попытка стереть грань между ненавистью и чем-то другим. Мои зубы тут же впились в его нижнюю губу — сильно, до крови. Медный привкус заполнил рот, и от этого желание стало только острее.

Я царапалась. Серьёзно, мои ногти оставляли глубокие борозды на его спине, на плечах, на груди. Он чувствовал, как по коже течет кровь, и это было правильно. Это было честно. Я не сдавалась, не прогибалась, не становилась жертвой — я дралась. Как равная.

— Ненавижу, — выдохнула я ему в рот, кусая снова.

— Наконец-то! Хочу тебя снова, — ответил он, рванув ткань моего нового платья. Чтоб его!

Я осталась в одной сорочке — тонкой, просвечивающей, под которой угадывалось каждое движение. Моя грудь вздымалась, соски затвердели от холода или возбуждения — какая разница. Ксев накрыл их ртом по очереди, вбирая в себя, посасывая, покусывая, пока я не выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его волосы.

— Сильнее, — прошипела я. — Не смей быть нежным, слышишь? Я не вынесу, если ты сейчас будешь нежным.

— Я и не собирался.

Ксев развернул меня, прижал лицом к стене, задрал сорочку до талии. Я была уже совершенно мокрая, готовая, и когда он вошел — резко, глубоко, одним движением — и мы оба закричали. От боли? От удовольствия? Уже не разобрать.

Ксев вбивался в меня с яростью разъяренного зверя, а я отвечала каждым движением, подаваясь навстречу, в такт его движениям. Мои стоны смешивались с его рычанием, в камере пахло потом, кровью и чем-то первобытным, древним, что было сильнее любых слов.

— Я затрахаю тебя до обморока, ведьма, — прохрипел он, сжимая мои бедра до синяков.

— Попробуй, придурок, — выдохнула я сквозь стиснутые зубы. — Посмотрим, кто кого.

Ксев перевернул меня, уложил на холодный камень, набросился сверху. Я обвила его ногами, впиваясь пятками в поясницу, заставляя войти глубже. Мои руки скользили по его спине, оставляя кровавые следы, мои зубы впивались в плечо, и это было так правильно, так чертовски правильно, что Ксев забыл, кто он, где он, зачем он здесь.

Осталась только я. Только мое тело под ним, только мой запах, только мои крики, когда оргазм накрыл нас одновременно — волной такой силы, что на миг потемнело в глазах.

Ксев рухнул рядом, тяжело дыша. В камере повисла тишина, нарушаемая только нашим сбивчивым дыханием. Я лежала на камнях, разметав руки, и смотрела в потолок. На моем теле снова расцветали синяки — его следы, его отметины. На его спине кровоточили царапины — мой ответ.

— Знаешь, — вдруг сказала я тихо. — Мила говорит, что никогда не думала, что она может умрет в фэнтези. В ее книжках она представляла всё иначе. Там были эльфы, красивые платья и герои, которые спасают мир. А тут... — я слабо усмехнулась. — Тут мы с ней вечно голые или в разорванном платье, все тело в синяках, воняем подземельем и трахаемся с принцем, который достал до печенки. Жизнь — та еще шутница.

Ксев молчал. Он просто лежал и слушал мой голос, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Не от жалости — от осознания, что я настоящая. Что он видел правду. Что я не вру. Что королева Лия тоже права. Что я, женщина — не та, что убила Эдриана. Что я — просто жертва, запертая в чужом теле и в чужой войне.

Он встал, молча набросил на меня свой плащ, который каким-то чудом еще держался на плечах, и вышел, не сказав ни слова.

Через несколько мгновений в камеру принесли новое платье. Теплое, шерстяное, удобное. Ай да принц!

***

Утром я проснулась от странного ощущения — будто за мной наблюдают. В камере никого не было, но на полу стояла небольшая глиняная плошка с пахучей мазью, кувшин чистой воды и одеяло с новым тюфяком. Рядом — краюха хлеба, завернутая в ткань, и яблоко.

Ксева не было. Только этот молчаливый набор, говоривший больше любых слов.

Я смотрела на мазь, и по щеке катилась слеза, которую не могла остановить. Не от боли. А от того, что впервые за всё время моей жизни кто-то проявил заботу. Пусть молча, пусть через силу, но проявил.

— Знаешь, — тихо сказала Мила, — кажется, лёд тронулся.

— Или мы просто обе сошли с ума, — ответила я, размазывая слезу по щеке. — Но... спасибо. Ему. И тебе.

— Не за что, дуреха. Мы же теперь одна команда. Но ему не говори спасибо, пусть мучается, злодей.

Я взяла плошку с мазью, вдохнула запах трав и почему-то улыбнулась. Искренне, тепло, сквозь слезы.

В это время Ксев сидел у камина и смотрел на свои руки. Руки, которые шлепали, царапали, сжимали — и которые сегодня утром, дрожа, поставили плошку с мазью у моей двери. Он не понимал, что с ним происходит, и при этом не хотел это останавливать. Не хотел убирать метку и искать пути как избавиться от невыносимой ведьмы.

— Не смогу без твоей ненависти, ведьма, — прошептал Ксев.

И в ответ, через связь, пришло тёплое, слабое, почти невесомое: «Знаю. Я тоже не смогу. Но, кажется, вместе как-то легче. Да?».

Ксев замер. А потом его лицо тронула почти незаметная хитрая улыбка.