Всё началось с того, что я проснулась с чужой песней в голове.

Не той, что Мила напевала под нос, когда думала, что я не слышу. И не колыбельной, которой мать когда-то укачивала меня в другой жизни, пахнущей полынью и лунным светом.

Песня была чужой. Старой. И воняла гарью.

— Белинда приходила, — позвала я Милу, но внутри было тихо. Моя соседка по телу спала, свернувшись где-то в глубине сознания, и даже не шевелилась.

А песня звучала. Тягучая, на древнем наречии, слова которого я не понимала, но которые заставляли ныть зубы и вибрировать метку на запястье. Я села на тюфяке, прижимая к груди Редиску, и вгляделась в темноту камеры.

В углу, там, куда не доставал свет факелов, лежало то, чего вчера точно не было.

Зеркало.

Маленькое, ручное, в оправе из почерневшего серебра. Я не прикасалась к нему, но уже знала — оно ждет. Сто лет в башне научили меня распознавать магию, даже когда я ее не чувствовала. Эта вещь дышала. Медленно, тяжело, как больной при смерти, который никак не может умереть.

— Дракон меня сожри, это зеркало Белинды, — прошептала я вслух, практически прохрипела, голос казался чужим. — Как оно тут оказалось!

Редиска фыркнула и спряталась под тюфяк.

Я не позвала стражу. Не крикнула Ксева, хотя знала — он в замке, и связь пульсирует где-то на границе сознания, готовая откликнуться на любой мой зов.

Я просто смотрела на зеркало и слушала песню.

***

Ксев нашел меня в той же позе спустя час.

Он спустился в камеру без стражников — теперь он всегда приходил один, и это было единственным признаком того, что что-то между нами изменилось — и замер на пороге, почувствовав это раньше, чем увидел.

— Что это? — спросил он, и голос его сел. — Откуда это здесь, ведьма?

— Не знаю, — ответила я, не отрывая взгляда от зеркала. — Оно как-то само. Или я её призвала. Не знаю.

— Кого?

Я наконец посмотрела на него. В слабом свете факелов его лицо выглядело напряженным, задумчивым, но я чувствовала через связь всё. Страх. Не за себя — за меня. И это было так ново, так неправильно, что у меня защипало в глазах.

— Моей половинки. Злюка пришла. Она… она где-то здесь, Ксев. Не в теле, не в этом мире, но… близко. Я чувствую её. Она хочет, чтобы я нашла её. Или она нашла меня.

Ксев шагнул ко мне, схватил за плечи, встряхнул. Не больно, скорее отчаянно.

— Ты не будешь с ней связываться. Я уничтожу это зеркало, запечатаю камеру, найду мага, который…

— Нет.

Он замер.

— Нет, — повторила я тихо. — Ты же сам хотел знать правду. Хотел увидеть разницу. Вот он, шанс. Она где-то там, и если я смогу её найти… если мы сможем ее остановить… это будет конец. Для всех нас.

— Ценой чего? — голос Ксева дрогнул, и я увидела в его глазах то, чего не видела никогда. Не ненависть. Не ярость. Страх. Настоящий, животный страх потерять.

— Ты ведь ненавидишь меня, принц, — прошептала я, касаясь его щеки. — Ненавидишь за то, что я — часть её. За то, что ношу в себе ведьмовское начало. За то, что связана с ней судьба. Так почему ты боишься? С чего вдруг такая паника в твоих зеленых глазах? А?

— Потому что, — он перехватил мою руку, прижал к своей груди, к сердцу, которое колотилось как бешеное, — потому что если ты сейчас исчезнешь, я останусь один. Со своей ненавистью. Своей местью. И мне нечем будет это заполнить. Понимаешь?

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Мила, проснувшаяся от громких мыслей, всхлипнула где-то в глубине.

— Ксевушка нас боится потерять, — прошептала она. — Белинда, он…

— Поняла уже, — ответила я. — Ужас какой! Пора действовать, Мил.

Я взяла зеркало.

Оно обожгло холодом. Не физически — магически, той древней, тягучей стужей, которая пробирает не до костей, а до самых внутренностей, до того, что было во мне её частью. Песня в голове усилилась, и я почувствовала, как метка на запястье начала пульсировать в такт словам.

— Найди что-нибудь, что принадлежало ей, — сказала я Ксеву, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Вещь. Кровь. Волосы. Что-то, что было её. Нужны еще вещи для ритуала. Личные.

— Зачем?

— О, Верховная! Мужчины все такие тупые или мне только такой достался? — Эй, ведьма! Я же могу…. Я резко перебила принца. — Затем, дракон, что она — часть меня. А я — часть её. Мы одна душа. Через связь, через метку, через зеркало… я смогу её увидеть. И тогда ты поймешь. Раз и навсегда.

Ксев смотрел на меня долго. Очень долго. А потом резко развернулся и вышел.

Я осталась одна с зеркалом в руках и песней, которая звучала все громче. А Мила тихо свернулась, испугавшись этих древних сил.

***

Он вернулся через полчаса.

В руках — шкатулка из темного дерева, покрытая рунами, которые я узнала бы из тысячи. Нашего ковена.

— Не открывай, — предупредил Ксев, протягивая её мне. — Там… там то, что осталось. После неё. Волосы. Кусок ткани с кровью. И… — он запнулся, и связь обожгла меня его болью, — и пепел. Эдриана. Часть его пепла, который она… который она оставила.

Я взяла шкатулку. Пальцы не дрожали. Внутри было пусто и тихо, только песня, только холод, только этот древний, тягучий зов.

— Держи меня, — сказала я Ксеву. — Когда начнется… не отпускай. Что бы ни случилось. Что бы я ни говорила. Не отпускай.

Он обхватил меня сзади, прижал к груди, и я почувствовала, как его сердце бьется где-то у моей спины. Твердое, горячее, живое. Огромное сердце дракона.

Я открыла шкатулку.

***

Никогда не вызывай то, что сильнее тебя. Запомните, девочки, никогда так не делайте.

Эту истину я выучила еще в детстве, когда Алиенора впервые показала мне круг вызова духов. «Магия, — говорила она, — не прощает слабости. Она либо подчиняется тебе, либо пожирает».

Я забыла этот урок. Или не хотела помнить.

Песня в голове стала оглушающей. Слова, которые я не понимала, вдруг обрели смысл — древний, первородный, запретный. Они вырывались из меня сами, без моего согласия, и зеркало в моих руках начало светиться. Сначала тускло, потом ярче, потом так, что пришлось зажмуриться.

— Лин? — голос Ксева был где-то далеко. — Лин, что происходит?

Я не могла ответить. Внутри меня, там, где обычно тихо сидела Мила, что-то шевелилось. Раскрывалось. Просыпалось.

Шкатулка выпала из рук. Волосы, кусок ткани, пепел — всё это взметнулось в воздух, закружилось, подхваченное ветром, которого не было в каменном мешке. А зеркало… зеркало стало окном.

Я увидела её.

Темнота. Бесконечная, первородная тьма, в которой горели алые глаза. Не глаза — две бездны, две смерти, две вечности. Она смотрела на меня из жгучей, темной пустоты, и на ее губах застыла улыбка — та самая, что я видела в воспоминаниях Ксева. Улыбка палача. Улыбка бога.

— Ах, сестра, — прошептала она, и голос её был моим, но не моим одновременно. Старым. Страшным. Слишком ужасным. — Ты так долго пряталась. Я уж думала, ты забыла, кто мы с тобой.

— Я не ты, — услышала я свой голос, но он был слабым, тоненьким, как у ребенка. — Я никогда не была тобой.

— Была. Есть. Будешь. Ты — моя слабость, Лин. Моя нежность, моя любовь. Всё, что я вырезала из себя, чтобы стать сильной. И теперь ты вернулась. И привела с собой… о, — она перевела взгляд, и я почувствовала, как Ксев дернулся за моей спиной, как его руки сжались на моей талии, — дракончика. Бастарда, который так и не научился ненавидеть правильно. Ты всё ещё помнишь меня, принц? Помнишь, как твой друг рассыпался в прах? Как молил, смотрел на тебя, а ты ничего не мог сделать?

— Заткнись, — голос Ксева был низким, вибрирующим, и я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость. — Заткнись, тварь.

— Обижаешь, — она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков. — Я не тварь. Я — твоя судьба. Твоя истинная. Связанная с тобой навечно через это жалкое тело, через эту жалкую девчонку, которая возомнила, что может быть мной.

Она шагнула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь тьму, сквозь века.

И я поняла — хочет занять его. Стереть меня. Стереть Милу. Стать единственной.

— Нет, — прошептала я, пытаясь отступить, но тело не слушалось. — Нет, ты не…

— Тише, сестра. Тише, маленькая. Ты так долго была одна. В башне. Без магии. Без силы. Без меня. А я росла. Становилась сильнее. Съедала сны, выпивала жизни, собирала магию по крупицам. И знаешь, что я поняла? Мне не хватало тебя. Моей слабости. Моей глупости. Моей способности любить. Без этого я — ничто. Просто сила, которая не знает, зачем ей быть сильной.

Её руки — теневые, сотканные из тьмы — потянулись ко мне. Я чувствовала их холод даже через зеркало.

— Вернись ко мне, Лин. Стань мной. И мы сожжем этот мир дотла. Вместе. Как в детстве. Помнишь?

Я помнила.

Это было самым страшным. Я помнила, как сидела на крыше башни, смотрели на звезды, и темная половина говорила: «Мы будем править, Лин. Мы будем самыми сильными. Потому что у нас есть мы. Обе — свет и тьма». Я помнила, как она защищала меня от старших ведьм, которые смеялись над моей худобой и слабой магией. Я помнила, как она плакала в ту ночь, когда мать умерла, и шептала: «Не оставляй меня. Ты — единственная, кто у меня есть».

Я помнила всё.

И это знание жгло сильнее её магии.

— Ты выбрала это сама, — прошептала я, и голос мой стал тверже. — Ты сама вырезала меня. Сама решила, что любовь — это слабость. Сама убила мать Ксева. Сама уничтожила его друга. Я не выбирала это. Я просто хотела любить. И меня за это наказали.

В ее алых глазах мелькнуло что-то. Не удивление. Не гнев. Что-то другое. То, что она прятала сто лет.

— Ах, Лин. Ты всё такая же наивная. Думаешь, я не помню? Думаешь, я не чувствовала, как ты плакала в башне? Как звала меня? Как просила вернуться? Я всё чувствовала. И каждую ночь я смотрела на твои сны и думала: «Может, хватит? Может, вернуть её? Может, не нужна мне эта сила, если я больше никогда не почувствую тепла?»

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было зла. Была только усталость. Бесконечная, вековая, выжженная.

— Но я не могла. Потому что если бы я вернула тебя, я бы стала слабой. А слабых убивают. Ты помнишь, что сделала Алиенора с теми, кто ослушался? Ты помнишь, как горели сестры, которые пытались сбежать? Я не хотела гореть. Я хотела быть сильной. Чтобы меня боялись. Чтобы никто никогда не посмел причинить мне боль.

— А теперь? — спросила я, и в голосе моем не было страха. Только боль. Такая же древняя, как её. — Теперь ты сильная. Все тебя боятся. Что ты чувствуешь?

Она молчала. Долго. Так долго, что я почти поверила — она исчезла.

А потом тьма в зеркале шевельнулась, и я увидела её настоящую.

Не монстра. Не Пожирательницу Снов. Просто женщину. Усталую, одинокую, с лицом, которое когда-то было моим, и с глазами, в которых не осталось ничего, кроме боли.

— Ничего, — прошептала она. — Я не чувствую ничего, Лин. Уже сто лет. И это… это хуже, чем боль. Хуже, чем смерть.

— Тогда вернись, — сказала я. — Вернись ко мне. Станем снова одним целым. Хватит бежать. Хватит убивать. Давай просто… попробуем быть снова. Вместе. Как в детстве.

Она смотрела на меня, и в её глазах что-то дрогнуло. Надежда? Страх? Я не знала. Я вообще перестала что-либо понимать.

— Поздно, — наконец выдохнула она. — Поздно, Лин. Я зашла слишком далеко. Слишком много крови. Слишком много смертей. Меня нельзя простить.

— Я не прощаю, — ответила я. — Я просто… я просто хочу, чтобы ты перестала быть одна. Как я. Как мы. Мы — одно целое, помнишь? Ты и я. Свет и тьма. Сила и слабость. Без тебя я — ничто. Без меня ты — монстр. Давай попробуем быть просто… людьми.

Она замерла. А потом её лицо исказилось.

— Нет, — прошипела она, и в её голосе вернулась та древняя, ледяная сила. — Нет. Я не стану слабой. Я не вернусь в эту клетку. Я — Пожирательница Снов. Я — та, кого боятся короли и драконы. И я не позволю какой-то жалкой девчонке…

Она рванула ко мне. Сквозь зеркало, сквозь границу миров, сквозь ту хрупкую стену, которая отделяла ее от моего тела.

Я закричала.

***

Боль была мгновенной. Она врывалась в меня, как ураган, сметая всё на своём пути. Мои мысли, мои чувства, мою любовь. Мила внутри меня завизжала и спряталась куда-то в самую глубину, а я осталась одна. Наедине с той, кто когда-то была мной.

— Ты слишком слаба, сестра, — шептала она, заполняя каждую клетку, каждую частицу моего существа. — Всегда была слаба. Любила этого конюха, позволила Алиеноре себя уничтожить. Сто лет сидела в башне и даже не попыталась вырваться. Ты никто. Ты ничто.

— Неправда. Нет, — прошептала я, но голос мой был едва слышен даже мне.

— Неправда? Тогда докажи. Скажи этому дракону, что любишь его. Скажи, что готова умереть за него. Скажи, что он — твой мир. Посмотрим, как он на это отреагирует. Посмотрим, сможет ли бастард принять ведьму. Сможет ли простить убийцу своего друга.

Она толкнула меня куда-то вглубь, а сама встала во весь рост — в моём теле, моими руками, моими губами.

— Ксев, — произнесла она. — Ксев, посмотри на меня.

Я чувствовала, как он замер за моей спиной. Как его руки сжались на моей талии, а сердце забилось быстрее. Он не понимал. Не мог понять. Для него это была я. Та же внешность, тот же голос, та же метка на запястье.

— Помнишь, как ты просил меня о пощаде? — спросила она, и в её голосе зазвенела сталь. — Помнишь, как стоял на коленях и умолял отпустить твоего друга? Как я смеялась, а он рассыпался в прах у тебя на глазах?

— Лин? — голос Ксева дрогнул. — Лин, что с тобой?

— Нет, милый. Не Лин. Я — та, кто убила твою мать. Та, кто уничтожила Эдриана. Та, кто заслужила твою ненависть. А твоя Лин… она слаба. Она спряталась. Как всегда. Она не сможет тебя защитить. Не сможет спасти. Только я. Я — твоя судьба. Твоя истинная. Твое проклятие.

Она рассмеялась, и смех этот разорвал тишину на тысячи осколков.

Я билась где-то внутри, пыталась вырваться, но она была сильнее. Сильнее меня. Сильнее Милы. Сильнее всех нас. Сто лет силы, сто лет магии, сто лет чужих снов и жизней — всё это давило на меня, душило, стирало в порошок.

— Знаешь, принц, — она склонила голову к плечу, и я почувствовала, как его руки дрожат, — а ведь твоя Лин думала, что сможет меня спасти. Что я просто устала. Что мне нужно тепло и любовь. Какая наивность. Какая глупость. Ты же знаешь, что таких, как я, не спасают. Их уничтожают. Или они уничтожают всех.

— Верни её, — голос Ксева стал низким, вибрирующим драконьей мощью, опасным. Я чувствовала, как внутри него закипает драконья ярость, как рвется наружу пламя. — Верни Лин. Сейчас же.

— Или что? Убьешь меня? Попробуй. Только помни — это тело твоей истинной. Убьешь меня — убьешь ее. А без неё ты… что ты, принц? Бастард. Запасной. Никто. Ты без нее — тьма. Как я. Как все мы.

Она снова рассмеялась, и в этом смехе было всё. Боль. Злоба. Отчаяние. Тоска по тому, что было потеряно сто лет назад.

— Я могла бы тебя полюбить, — вдруг сказала она тихо, и в её голосе не осталось прежней насмешки. — Если бы была другой. Если бы Алиенора не вырвала из меня всё живое. Если бы я не стала монстром. Ты красивый, Ксев. Сильный. Настоящий. Таким был и твой друг. Я помню его лицо, когда он умирал. Он не боялся. Смотрел на меня и улыбался. Сказал: «Прости её. Она не виновата. Она просто хочет быть сильной». Дурак. Как и ты.

— Заткнись, — прошептал Ксев, и в его голосе я услышала боль. Такую острую, что она пронзила даже меня, сквозь её тьму. — Заткнись, тварь.

— Заставь меня, дракон. Сделай это. Убей меня. Или… — она повернулась к нему, и я почувствовала, как её руки скользят по его груди, — или возьми. Как брал её. Как брал меня в своих снах. Ты ведь хотел меня. Всегда хотел. Даже когда ненавидел.

Она прижалась к нему всем телом, и я закричала. Изнутри. Беззвучно. Потому что не могла смотреть, как она делает это — в этом теле, этими губами, этими руками.

— Я чувствую тебя, принц, — шептала она, проводя пальцами по его щекам. — Твоё желание. Твою боль. Твою любовь. Да-да, любовь. Ты любишь её. Эту жалкую девчонку, которая даже не может постоять за себя. Ты любишь, и это делает тебя слабым. Как меня когда-то. Как всех нас.

— Ты не она, — вдруг сказал Ксев. Тихо. Спокойно. Так спокойно, что я испугалась. — Я знаю. Я чувствую разницу. Она пахнет иначе. Она… она не смотрит на меня с такой ненавистью. Даже когда я ужасен.

Её руки замерли.

— Что?

— Ты не она, — повторил Ксев. — Ты — тень. Пустота. Монстр, который боится признать, что она — часть тебя, а не ты — часть её. И я… я не буду с тобой. Никогда. Даже если это тело будет моим. Даже если ты убьешь меня. Я выбираю её. Ту, что плачет внутри. Ту, что просидела сто лет в башне и не потеряла способность любить. Ту, что даже тебя хочет спасти, хотя ты этого не заслуживаешь.

Он шагнул назад, и её руки упали.

— Ты… ты выбираешь слабую девку? — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то, кроме злобы. Растерянность. Непонимание.

— Я выбираю жизнь, — ответил Ксев. — Ту, которую ты выбросила. Ту, которую я так долго искал и видел в чужих лицах. И если для этого мне нужно простить… то я прощаю. Тебя. Её. Всех. Потому что ненависть — это не сила. Это тюрьма. Такая же, как башня, в которой вы с моей мачехой Алиенорой заперли Лин на сто лет.

Тишина. Долгая, звенящая тишина, в которой я слышала только его дыхание и её молчание.

А потом она закричала.