Сон Алисы был беспокойным, она ворочалась с боку на боку, никак не могла найти удобную позу. Ей снилось, что она пытается прочитать лекцию об египетских пирамидах, но вместо студентов перед ней висели стройные ряды мантий с нашивками факультета Порядка прямо в воздухе, а в углу аудитории, отбрасывая длинную тень, стоял Аластер Кроу и точил кинжал, строго смотря на нее. Звук от процесса звенящим скрежетом взрывал все пространство.

— Рыжая, проснись. У нас маленькая проблемка. А может и не маленькая!

Голос Шепотка прозвучал не с подушки, а прямо у нее в голове, и был на удивление серьезным.

— Отстань, мышонок, — проворчала Алиса во сне, пытаясь отвернуться. — Пусть точит свои кинжалы. Я ему завтра такое устрою...

— Это «завтра» наступило. И проблемка не маленькая, а размером с ректора. Открывай глаза. Но не пугайся.

Алиса с неохотой открыла веки. И тут же зажмурилась снова. Свет был слишком ярким. Не привычный рассеянный свет ее спальни, а резкий, холодный поток, бивший в глаза откуда-то сверху. Она потянулась было к глазам, но рука не подчинилась. Вернее, подчинилась, но двинулась не так, как должна была. Она была тяжелой. Очень тяжелой. И длинной.

Алиса осторожно приоткрыла один глаз. Перед ней был не балдахин ее кровати, а строгий, темный потолок с массивной дубовой балкой. Воздух пах не ее духами и не гвоздикой, а кожей, старым деревом и... кардамоном. Слабый, но устойчивый шлейф. С тревожным предчувствием она повернула голову. Рядом на тумбочке лежали не ее безделушки, а аккуратно были разложены часы с серебряной цепочкой и несколько пергаментных свитков с гербовой печатью. Алиса медленно подняла руку перед лицом. Это была не ее рука. Это была крупная, сильная кисть с длинными пальцами, ухоженными, но со следами старых шрамов. На мизинце был надет простой серебряный перстень с темным, почти черным камнем.

— Ну, привет, ректор, — пропищал Шепоток, и в его «голосе» слышалось паническое веселье. — Как ощущения? В качестве временного жилья нашлось только это. Не ворчи.

Алиса с ужасом отбросила одеяло и села на кровати. Одеяло было тяжелым, из плотной шерсти. Она посмотрела вниз. На ней была темная шелковая ночная рубашка, расстегнутая на груди. Под ней угадывалось сильное, тренированное тело с рельефом мышц, о котором она раньше лишь догадывалась, наблюдая за Кроу через аллею. Это было... впечатляюще. И абсолютно, катастрофически чуждо.

— Что... что ты наделал, мышонок? — попыталась она прошептать, но голос, вышедший из ее — его! — горла, был низким, бархатным баритоном, который она слышала только в самых яростных своих фантазиях. От звука собственного голоса по ее (его) спине пробежали мурашки.

— Обмен. Временный! — поспешил успокоить Шепот. — Лориэн посеял сомнения, ты закипаешь, как чайник, Кроу напряжен как струна... Надо было срочно охладить ситуацию. А что охлаждает лучше, чем возможность посмотреть на проблему с другой стороны? В нашем случае — из чужой шкуры. Буквально.

— Верни меня обратно! Немедленно! — приказала Алиса в теле Кроу, и баритон прозвучал на удивление властно.

— Не могу. Ритуал требует времени на «закрепление». До заката. Так что, дорогая, у тебя есть целый день, чтобы побыть великим и ужасным Аластером Кроу. А он... — Шепот зловеще замолчал. — А он, надо полагать, сейчас просыпается в твоей комнате. В твоем теле. Держись, рыжая. И постарайся не развалить Академию до вечера.

***

В это же время в спальне Алисы происходило нечто обратное, но столь же катастрофическое. Аластер Кроу проснулся от того, что по щеке скользнул чей-то теплый, пушистый хвост. Он инстинктивно отмахнулся, но рука оказалась легкой, почти невесомой. И волосы... они падали на лицо, мешая обзору, и пахли чем-то цветочным и совершенно незнакомым.

Он открыл глаза. Над ним был не его строгий потолок, а складки шелкового балдахина цвета спелой сливы. Он лежал в кровати, утопая в перинах, и это было до противного комфортно.

«Проснись, красавица, — раздался в голове знакомый, скрипучий ментальный голос фамильяра Льда. — У нас смена декораций».

Кроу сел, испытывая странную легкость в движениях. Он посмотрел на свои руки. Изящные, с тонкими пальцами и веснушками. Он потрогал свое лицо. Мягкая кожа, острый подбородок, пухлые губы... Он спустил ноги с кровати и встал. Пол был холодным. Он был... маленьким. Мир неожиданно приобрел другие пропорции. Мебель казалась огромной.

«Не паникуй, — проговорил Лёд, и в его «голосе» сквозила беспрецедентная доля черного юмора. — По данным Шепотка, это временно. До заката. Твоя задача — не выдать себя и не позволить твоей... невесте... развалить твою репутацию за один день».

Кроу подошел к зеркалу. В отражении на него смотрела она. Леди Илверис. Вернее, ее тело. Медные волосы были растрепаны, глаза широко раскрыты от ужаса. Он прикоснулся к отражению. Щека под пальцами была такой нежной. И тут его пронзила первая, чисто физиологическая проблема. Острая, неотложная.

«Ванная комната слева, — безжалостно проинформировал Лёд. — Удачи. Должен предупредить, конструкция имеет... специфику».

— Как будто я не знаю! Не учи ректора, ворон!

Аластер Кроу, архимаг Порядка, покраснел до самых корней медных волос. Это был самый унизительный момент в его жизни. Последовавшие за этим десять минут стали для него квинтэссенцией хаоса. Необходимость справлять нужду сидя была одним испытанием, но за ним последовали еще другие. Затем он обнаружил целый арсенал банок, склянок и щеточек в ванной. Одна из щеточек, как выяснилось, предназначалась для бровей, и он по ошибке попытался почистить ей зубы. Потом была битва с корсетом — адское устройство, которое, казалось, было создано мазохистом с дипломом инженера. Он потратил десять минут, пытаясь застегнуть его спереди, но его все время отвлекал вид леди Илверис спереди, пока Лёд не просипел с раздражением: «Сзади, гений. И хватит так пялится на прелести своей невесты. Не затягивай так корсет, ты же не колбасу готовишь».

***

День для Алисы в теле Кроу начался с того, что она попыталась надеть его мундир и идеально выглаженные брюки. Это оказалось сродни сборке сложного механизма без инструкции. Ряды пуговиц, пряжки, подтяжки... Все это было тяжелым, тесным и невероятно сложным. В процессе она случайно застегнула одну из пуговиц не в ту петельку, в результате чего весь мундир перекосило, создав впечатление, что ректор Кроу решил в этот день поддержать пиратский стиль.

— Обычно он не так пыхтит, — заметил Шепот, устроившись на спинке стула в виде пледа. — Ты уверена, что не перетянула? Он же дышать не сможет.

— Замолчи, — проворчала Алиса его баритоном. — Если я буду думать о том, как он дышит, я сойду с ума. И я не думала, что ректор везде такой большой. Шепоток, ну вот зачем ты все это устроил, а?

Шепоток пролетел и довольно воскликнул:

— Пора на подвиги, красавец!

Алиса злобно прищурилась, отчего лицо Кроу стало еще более устрашающим:

— Ох, запустить бы в тебя чем-нибудь тяжелым, вредная мышь!

Прийти в столовую для преподавателей было настоящим подвигом. Каждый шаг давался как будто Алиса заново училась ходить, каждый взгляд слуг заставлял внутренне сжиматься. Она села во главе стола, чувствуя, как тяжелый дубовый стул принимает на себя непривычную ношу.

Первой проблемой стал завтрак. Простая тарелка овсяной каши. Алиса взяла ложку — огромную, тяжелую — и поднесла ко рту. И тут на нее обрушилось... ощущение. Не вкус. Вкус был нейтральным. Это было давление. Тонкая, невидимая сеть обязательств, ответственности, тревог и той самой вечной, изматывающей необходимости держать все под контролем. Магия Порядка, которая жила в этом теле, была не просто силой. Это был сторожевой пес, который рычал на каждую несанкционированную эмоцию. Ей захотелось выплюнуть кашу и закричать, просто чтобы проверить, что будет. Но она сглотнула, чувствуя, как по ее — его! — спине пробегает холодок.

Мадам Розабль что-то говорила о новых правилах распределения мана-камней. Алиса кивала, пытаясь изобразить на его лице привычную ледяную маску, и думала о том, как же он, черт возьми, это выносит изо дня в день. Ее мысли были прерваны новым открытием: она обнаружила, что может закладывать ногу за ногу так, что колено оказывалось чуть ли не на уровне подбородка. Это было удивительно удобно! Она сидела, покачивая своей — его! — массивной ногой в сапоге, и с наслаждением наблюдала, как у мадам Розабль дергается глаз.

***

В это время Кроу в теле Алисы стоял перед ее классом. Студенты смотрели на него с ожиданием. Он протер доску и мягко покашливал, пытаясь найти ее легкие, уверенные нотки в голосе.

— Итак, — начал Кроу, и его голос прозвучал на октаву выше привычного, — сегодня мы... э-э-э... продолжим изучение... запретных артефактов.

Он попытался говорить логично, структурировано, как всегда. Но его слова повисали в воздухе, не находя отклика. Кроу чувствовал, как тело, в котором он находился, инстинктивно тянулось к чему-то другому — к эмоциям, к образам, к историям. Это было похоже на попытку писать левой рукой, если ты правша. Неудобно, коряво и неестественно.

— Профессор, а вы сегодня какая-то... другая, — заметил один из студентов.

Кроу почувствовал, как по щекам разливается предательский румянец. Боги, это было ужасно! Эта мгновенная физиологическая реакция, которую он не мог контролировать! Он попытался сдержать ее, сжавшись внутренне, но это только усилило прилив крови к лицу.

— Сконцентрируйтесь на материале, — выдавил Кроу, пытаясь придать голосу суровости, но получился лишь сдавленный писк.

Затем его внимание привлекла собственная — ее! — грудь. Ну, вот опять! Он, конечно, знал о ее существовании, но ощущать ее вес и движение при каждом повороте... это сбивало с толку даже при обычной ходьбе. В самый неподходящий момент, когда Кроу пытался объяснить разницу между некромантией и обычным призывом духов, он помахал указкой и случайно задел себя ею по груди. От неожиданности он издал короткий, высокий взвизг, от которого несколько студентов подпрыгнули на местах.

И тогда Кроу почувствовал это. То, что она называла «тоской по дому». Возникла не просто мысль. Это была физическая боль, ноющая, глубокая, сосредоточенная где-то в районе солнечного сплетения. Вкус питерского дождя на губах, запах мокрого асфальта, звук трамвая, ветер с Финского залива... Все это жило в этом теле, как шрам. И вместе с болью он ощутил и ее силу — упрямую, яростную, готовую бороться до конца. Кроу всегда видел в ней лишь хаос. Теперь он чувствовал, что это за хаос — рожденный из боли, но не ломающий ее яркую и прекрасную душу.

***

Кульминацией дня для Алисы стало заседание Совета Магов. Она сидела в его кресле, чувствуя, как тяжелая мантия ректора врезается в плечи. На нее смотрели десятки глаз — критикующих, оценивающих, ждущих слабины.

— Ректор Кроу, — начал один из старших магов, — нас беспокоят слухи о вашей помолвке. Не считаете ли вы, что это... отвлекает вас от обязанностей?

Алиса почувствовала, как его тело напряглось. Не ее страх, а его. Холодный, ясный страх не столько за себя, сколько за Академию. Страх перед тем, что один его неверный шаг может разрушить все, что он строил годами. И в этом страхе не было ничего эгоистичного. Это была та самая ответственность, что давила на него с утра.

Алиса открыла рот, чтобы сказать что-то резкое, саркастичное, в своем стиле. Но слова, которые вышли, были его словами, выверенными и холодными:

— Моя личная жизнь не является предметом обсуждения Совета. Если у вас есть конкретные претензии к моей работе — излагайте. В противном случае — не тратьте мое время.

В голове у нее прозвучал одобрительный писк Шепотка. Но она не радовалась. Алиса с ужасом понимала, откуда в нем эта холодность. Это был не снобизм. Это был единственный известный ему способ выжить в этом давлении.

По дороге обратно в кабинет ее поджидал новый сюрприз. Она, привыкшая к своему легкому шагу, попыталась резко развернуться в коридоре и с размаху стукнулась плечом о дверной косяк. Удар пришелся точно в ту самую мышцу, которую Кроу так эффектно напрягал, точа кинжал на крыльце. Боль была сокрушительной. Алиса едва сдержала слезу (что в теле Кроу выглядело как судорожное подергивание щеки) и мысленно пообещала себе никогда больше не восхищаться его атлетической формой — она явно требовала слишком много места для маневров.

***

Вечером они, изможденные, вернулись в свои дома. Алиса буквально упала в его кресло, с трудом стянув сапоги. Каждая мышца болела. Каждая мысль была чужой.

— Ну что, рыжая? Понравилось быть королем порядка? — поинтересовался Шепот.

— Аластер... он все время это чувствует? — прошептала Алиса его голосом. — Это давление? Этот груз? И почему у него чешется спина в самом недоступном месте? Я чуть не снесла полку со свитками, пытаясь почесаться об угол стола!

— А ты как думаешь? Он же не родился с таким лицом и зудящей спиной. Это приобретенное. Как защитный механизм.

В этот момент воздух в комнате задрожал. Алиса почувствовала знакомое головокружение, и мир поплыл. Когда она снова открыла глаза, над ней был балдахин цвета спелой сливы. Она была в своей комнате. В своем теле.

Она тут же схватилась за себя, проверяя: да, ее руки, ее ноги, ее легкие, дышащие привычным воздухом. Она вскочила и подбежала к зеркалу. Да, она. Та самая. С веснушками и медными волосами. Алиса с наслаждением потянулась, радуясь привычной гибкости и отсутствию неподъемных сапог.

Из глубины комнаты донесся звук — глухой стон, а затем — приглушенное ругательство, произнесенное низким, знакомым баритоном. Она выглянула в коридор. Из его дома доносились похожие звуки — топот, будто кто-то натыкается на мебель, и сдавленное: «Черт побери! Где же мои... размеры?»

Они одновременно выскочили из домов. Осенний вечер был тихим и прохладным. Аластер и Алиса стояли друг напротив друга, разделенные аллеей, и молча смотрели. Он — на нее, как на чудо, вернувшееся в привычную оболочку. Она — на него, видя за его строгой осанкой того самого уставшего, несущего неподъемный груз человека, которым она была всего несколько часов назад.

Кроу первый нарушил молчание. Его голос, его собственный баритон, прозвучал хрипло:

— Ты... пыталась побриться в моей ванной?

Алиса фыркнула, и нервное напряжение дня вырвалось наружу смехом.

— А ты вел мой урок? — парировала она. — И, я слышала, открыл в себе новый вокальный диапазон.

Кроу вздохнул, проводя рукой по лицу, будто стирая остатки чужого присутствия.

— Это был самый хаотичный и нелогичный день в моей жизни. Я... — он запнулся, с содроганием вспоминая корсет и взвизги, — я теперь имею некоторое представление о том, что значит быть тобой. И это...интересно. А потом мне кое-что определенно понравилось, когда я застегивал корсет.

— Аластер, ты…

Кроу мгновенно преодолел расстояние между домами и поцеловал Алису, не давая ей опомниться. Без нежности. С вызовом. Алиса инстинктивно прижалась ближе к широкой груди ректора, отдаваясь с головой нахлынувшим на нее эмоциям во время этого долгого, страстного и неожиданного поцелуя.

— Я безумно хотел снова ощутить вкус твоих губ, Илверис.

— Алиса… Меня зовут Алиса.

Они снова замолчали. Теперь они знали. Алиса знала цену его контролю и обнаружила, что у него может чесаться спина, как у всех живых людей. Кроу понял природу ее хаоса и осознал тиранию корсетов. Игра в сомнения, начатая Лориэном, внезапно показалась мелкой и незначительной на фоне того гигантского моста из взаимного понимания (и взаимного унижения, которое устроил Шепоток), что они только что невольно перешли.

— Сегодня был очень тяжёлый день. Тебе нужно отдохнуть. До завтра, Алиса, — наконец смог сказать Кроу, держа её за руки, и в его голосе прозвучала нежность и понимание.

— До завтра, Аластер, — тихо ответила Алиса, с трудом удерживаясь от признания, что хочет продолжить этот сумасшедший день и безумный вечер вместе.

Она повернулась и зашла в дом, чувствуя, как земля под ногами снова стала своей. Но что-то внутри нее безвозвратно изменилось. И, судя по растерянному взгляду, с которым он смотрел ей вслед, и тому, как он неловко потер плечо о косяк своей двери, изменилось и в нем.

Шепот, устроившись у нее на плече, довольно мурлыкал.

«Ну вот, — пропищал он. — Теперь вы почти квиты. И, кажется, стали настолько близки, что похожи на парочку влюбленных. На один общий, очень странный и очень личный... зуд в спине».