12.2
Спустя час клубок истончился настолько, что в руках осталась лишь длинная нитка, и свеча превратилась в маленький огарок. Зато впереди моему взору открылась широкая комната, в середине которой прямо в воздухе находилось что-то большое, окруженное сиреневым мерцанием. Привязав оставшийся хвостик нити у входа, прошла внутрь, настороженно приглядываясь. А подойдя ближе, чуть не выронила подсвечник.
Передо мной вниз лицом висел мужчина с раскинутыми руками и ногами. Длинные волосы, свисая, полностью скрывали его внешность. Он был так неподвижен, что я коснулась шеи, дабы убедиться, жив ли несчастный. Жив. Только спал. И сон этот был глубок и крепок. А еще создавалось впечатление, будто невидимые нити удерживают его в воздухе, не давая упасть. Но сколько бы ни подсвечивала свечой и ни водила руками, никаких веревок нащупать или увидеть не смогла. Я поставила подсвечник на пол и обошла вокруг висящего мужчину. Беднягу надо было снять, но как?
Я поднырнула под него, обхватила и дернула на себя. На удивление подвешенный легко поддался. Но это я не учла и потому вместе с бедолагой рухнула на каменный пол, громко охнув от боли. Что ж, снять я его сняла, а теперь нужно еще и дотащить до своей спальни. С трудом перевернула мужчину на спину, обхватила за подмышки и потянула. И поняла, что недостаточно сильна, а спящий очень тяжел.
Чтобы пройти весь обратный путь, отмеченный нитью тащя незнакомца, мне понадобилось не меньше часа. Останавливаясь каждые пять минут и отдыхая, я двигалась со скоростью улитки. Но упрямо ползла вперед. То есть назад. И чуть не расплакалась, увидев просвет в темноте и свою комнату. Свечу-то пришлось оставить, и двигалась я наощупь, постоянно проверяя нить.
Еще одной трудностью было затащить спящее тело на кровать. И вот на этом этапе я выдохлась окончательно. И рухнула рядом на пол абсолютно без сил. В восстанавливающий сон, конечно, не провалилась, но просидела так минут десять с закрытыми глазами. Зато после, бодрая и воодушевленная собственным подвигом, поднялась, села на край кровати и откинула волосы с лица мужчины.
Красивый, только бледный очень. Я вглядывалась в черты лица. Кого-то они мне напоминали, а кого именно никак не могла понять. Но когда представила и так лишенное красок лицо совсем белым, то догадка сама собой вспыхнула в голове. Отчего я громко ахнула, прикрыв рот ладошкой. Ластро!
— Ластро! Очнись! Открой глаза! — воскликнув, затрясла советника за плечи, словно это могло помочь. — Думай, Нарин, думай! Что может разбудить человека ото сна. Нет, не просто сна. От магического сна.
В голову пришел только один вариант, который смутил и взбудоражил одновременно. Не обращая внимания на пылающие щеки, я потянулась и прикоснулась своими губами к губам Ластро. И уж совсем осмелев или обнаглев, прижалась сильнее. Сомкнутые, холодные на ощупь уста советника становились всё теплее, а потом слегка приоткрылись, и мужчина сделал глубокий вдох. А я отпрянула, будто меня током ударило. И еще больше залилась краской, когда Ластро открыл глаза.
Сначала на его лице, как и на маске, не было эмоций. А затем взгляд потеплел, и на порозовевших губах появилась слабая улыбка. Бледность также сошла, а кожа приобрела естественный кремовый оттенок. И я наконец-то узнала, что пряталось за маской. Узнала, что у Ластро черные, как смоль, волосы до плеч и каре-зеленые глаза. Ужасно смущаясь, подала стакан воды и помогла напиться.
— Ластро, это ты? — несмело спросила, всё ещё сомневаясь.
— Я, — улыбаясь самой очаровательной на свете улыбкой, ответил советник.
— Что с тобой случилось? Как ты попал в зеркало?
Зря спросила вот так в лоб. Ластро нахмурился и сник.
— Тебя проклятьем напоследок одарю.
Не встретишь ты вечернюю зарю.
И род прервется Аделари, так и знай.
А вместе с ним погибнет весь твой край.
И зазеркалье — вот твой дом отныне.
Оставь себе одно лишь только имя, — с горечью произнес мужчина.
Я села подальше на самый край кровати, сцепила пальцы в замок и, склонив голову, пробормотала:
— Прости мое любопытство.
— Тебе не за что извиняться. Ты спасла меня! Помоги сесть, и я расскажу тебе свою историю.